Кроме того, человек, не признающий реальность своих недостатков, невероятно тяжел в межличностном общении. Люди, которые движутся по жизни за счет активированной грандиозности, могут быть для тех, кто их близко не знает, неким эталоном, но их домочадцы, дети, мужья, жены страдают от их неспособности к здоровой коммуникации, к принятию ответственности за любые свои ошибки. Это очень авторитарные люди, достаточно эмоционально уплощенные, потому что, помимо самолюбования и жертвоприношения своему величию, они мало на что способны. Их эмоциональная сфера, как правило, не реализует более сложные эмоции уважения к окружающим, любви, сострадания, милосердия, разделения боли с другими людьми.
При этом гораздо легче собрать группу людей, организовать какую-никакую групповую динамику, запустить идеологию исключительности собравшихся на этот тренинг и за счет эмоциональной встряски переключить этот триггер из позиции «я никто, ничто» в позицию «я небожитель, я все могу». Но это, повторю, не помогает достичь устойчивого, стабильного самопринятия. Самопринятие – просто внешнее проявление того, что вся система психики работает хорошо, оптимально.
Можно провести такую параллель. Антитезой болезни не является какая-то физическая неуязвимость. Когда организм функционирует оптимально, человек вообще не думает о здоровье. И справедливым будет сказать, что искать пути к здоровью можно, только когда оно разрушено. Когда оно есть, это просто проявление оптимально функционирующего тела. Собственно, самооценка – это примерно то же самое.
Поднять самооценку человека с помощью его восхваления и восхищения им со стороны тоже не получится. Допустим, некто окружен людьми, которые выражают признание, дарят свою любовь, дружбу и пр., но почему это не превращается в крепкую самость, почему не порождает высокой самооценки? Почему он с недоверием относится к словам любви или восхищения? Дело в том, что человек с многочисленными психическими травмами, тянущимися из детства, будет пытаться дискредитировать восхищение собой, станет подозревать других в лести, обмане и т. д.
И только если мы преодолеем препятствия для интроецирования и предоставим достаточно «строительного материала» для наших самостных структур, самость начнет развиваться. Этот процесс достраивания себя не заканчивается до самого последнего дня жизни. Поэтому психотерапия, во-первых, возможна, во-вторых, она актуальна в любом возрасте.
Считаю нужным затронуть тему, которая в современном обществе, очень сильно ориентированном на успех, потребление и наслаждение, фактически табуирована. Смерть – это что-то, условно говоря, для неудачников, для лузеров. Нормальный человек должен думать об удовлетворении и успехе, в лучшем случае – о саморазвитии, но уж точно не о смерти. И вопрос о том, как вы представляете себе свою смерть, тяжело задавать всуе без какого-то доверительного и обоснованного контекста.
Но если все же выяснить, как люди воспринимают свою смерть, то окажется, что в целом эти представления делятся на три типа. Первый –
Если проанализировать, то становится понятно, к чему привязаны эти три типа смерти. Они идут от более поздних, то есть более развитых, форм самости к более архаичным.
Страх смерти как страх нереализации привязан к фрустрациям[28], травмам человека, имеющим отношение к его социальному телу, то есть уже к развитию самости вербального периода. Речь может идти о том, что основные психологические проблемы человека, проходящие красной нитью через всю его жизнь, связаны с темой валидизации[29] себя через достижения, реализацию того пакета социальных скилов, стандартов и т. п., которые должны человеку дать самопринятие, уверенность в себе. Если смерть выглядит как утрата возможностей, значит, когда речь сформировалась, человека в основном критиковали за отсутствие социальных достижений и общественной реализации.