Второй тип смерти – в виде образов, картинок одиночества, безлюдных пространств и связанных с ними эмоций – это нечто пограничное между вербальным и довербальным периодом. Здесь смерть связана прежде всего с тем, что родитель не удовлетворял потребность ребенка в общении – и тактильном, и вербальном. Это происходит обычно где-то между тремя и пятью годами, когда самость еще не привязана к социальным достижениям и реализации. Какие у ребенка трех-четырех лет могут быть социальные достижения? А вот одиночество малыш в этот период уже осознает и переживает, причем образно, чувственно, до известной степени сознательно. Поэтому кризис самости манифестирует себя именно через образы одиночества.
И наконец, самый ранний образ смерти, напоминающий распад, исчезновение в пустоте. Кто-то интерпретирует это как растворение себя в вечности. Такое чувство связано с самым ранним периодом неудовлетворенности потребности ребенка в принимающей коммуникации. Это младенческий период, до формирования речи, поэтому распад самости манифестирует себя столь абстрактным образом.
Где у нас встречается этот страх в сознательном мире? Это боязнь глубины, небесной высоты. Некоторые люди имеют более специфические фобии, например боятся смотреть в звездное небо. Все это глубоко архаичные страхи.
Таким образом, то, как выглядит наш страх смерти, показывает нам основной образ невроза, главную фрустрирующую нас жизненную ситуацию с точки зрения ее расположения на социопсихологической шкале времени нашего взросления.
Понятно, что ребенок может быть и в младенчестве недоласкан, и в школьные годы недопринят уже за отсутствие социальных достижений. Но именно образ смерти привязан к более глубокой, фундаментальной форме травмы.
К примеру, человек может жаловаться на какую-то социальную нереализованность, но она прорабатывается им сравнительно легко, даже если и имеет место. А вот лежащая за ней более глубинная архаичная травма непринятия, которая как раз выражается в типе страха смерти, будет прорабатываться очень тяжело, долго, достаточно трудно и болезненно. Поэтому, повторю, образ смерти показывает какую-то главную проблему человеческой, индивидуальной жизни, судьбы.
Может возникнуть интересный вопрос: уйдет ли этот страх, если человек достигнет всего, что ему необходимо для валидизации? Например, исчезнет ли страх социальной смерти, нереализации своего потенциала, если человек успешно реализуется в этой сфере? До конца, безусловно, нет, но острота проблемы будет снята. Если страх смерти для женщины означает то, что она никогда, скажем, не станет матерью, то после рождения ребенка или детей он в какой-то степени ослабнет. Точно так же человек, счастливый в любви и дружбе, отодвинет от себя страх смерти, связанный с ощущением одиночества.
А что позволяет как-то защититься, уменьшить архаичный, абстрактный страх смерти? Это опыт очень глубокой любви, той самой, о которой мы обычно читаем у поэтов и которая нам часто кажется художественным преувеличением. Ведь большинству людей любовь позволяет почувствовать себя неодинокими, но она очень редко включает в себя более глубокие архаичные слои, касающиеся нашего детского, младенческого опыта любви. Эта глубинная любовь в идеале должна тоже присутствовать в наших эмоциях, выражающихся, в частности, и через телесность. Но большинство людей в силу слабости эмоционального интеллекта не реализуют этот потенциал.
И идея о том, что любовь побеждает смерть, проходящая через всю человеческую мифологию и религию, действительно имеет под собой определенные психологические основания. Психологический смысл глубокой любви состоит в том, что она архаична, то есть относится к очень ранним довербальным переживаниям. И она способна нас защитить от страха смерти.
Тема страха смерти через агрессию по отношению к телу очень понятна и актуальна для любого воина. Но когда люди постоянно находятся под реальной угрозой смерти, все равно каждый боится чего-то своего. Кто-то – что не вернется к гражданской жизни и не реализует свои амбиции, кто-то – что так и не преодолеет своего одиночества в этом мире. А кого-то просто пугает абстрактный распад. Интересно, что в античной и ряде других культур в качестве «противоядия» для воина предлагалась слава. Это вообще стало одним из самых мощных элементов пропаганды: вы умрете, но умереть во славу – родины, императора, народа и т. д. – достойно и почетно. Это работает, потому что на определенного типа психические конституции оказывает воздействие, уменьшающее страх смерти.
Но страх смерти как распада врачуется только опытом глубокой любви. Не бояться смерти архаичного типа, распада в пустоте, может воин, только имеющий опыт глубокой любви – к женщине, к Богу…