– Возможно, какая-то цель в этом и есть, Уотсон, только нам не дано будет ее увидеть. Изуродованная земля и ужасы, с которыми вы сталкиваетесь в госпитале, потом будут использоваться в качестве символов. Они станут предостережением для потомков, напоминанием того, что война не годится в качестве средства удовлетворения чьих-то политических амбиций. Из пепла этой войны восстанет новый, честный мир. Вот ради чего нам стоит бороться, Уотсон. Не ради политиков Уайт-холла, а ради благополучия людей. Пусть из всего этого родится новый мир.
– На это можно только надеяться.
Внезапно Холмс подался вперед, вглядываясь в ночное небо, его лицо застыло и стало серьезным. Я попытался понять, на что он смотрит, но ничего не разглядел.
– Холмс? Что там?
– Ну конечно. Каким же я был глупцом!
– Холмс, что вы увидели? – Я понимал, что он меня не слышит. Даже в темноте я видел его задумчивый взгляд, – удивительный мозг этого человека был занят работой.
– Каким же я был глупцом! Уотсон, скорее! У нас мало времени!
Не успели отзвучать его слова, как мы понеслись прочь от холма. Уже не заботясь о том, чтобы оставаться в тени, Холмс бежал с быстротой, которой позавидовал бы человек вдвое моложе его, а его целеустремленность и вовсе не знала сравнений. Я с трудом не отставал от него, все это время не убирая руки с револьвера, который я держал в кармане.
Мы добежали до деревни за несколько минут, направляясь к той же церкви, из которой я вышел всего несколько часов назад.
– Холмс, что мы тут делаем? Скажите мне! Что вы заметили?
Холмс завел меня глубже в тень напротив церкви, так, чтобы мы видели вход.
– Я был глупцом, что не подумал об этом раньше, и, если бы ночь сегодня не выдалась такой ясной, я бы опять все пропустил.
– Я тоже смотрел, только ничего не увидел!
– Все произошло очень быстро, Уотсон, только когда она попала в лунный свет. Птица, Уотсон! Почтовый голубь. Должно быть, они выкрасили его в черный цвет, чтобы он был незаметен в ночи. А где голубиная возня не будет привлекать внимания?
– На церковной колокольне! Будь оно неладно, Холмс! Вы хотите сказать, что все это время предатель был у меня перед носом?
– Да, и надеюсь, мы его еще не упустили.
Нам не пришлось долго ждать. Не прошло и пяти минут, как большая дубовая дверь отворилась и оттуда спокойно вышел человек.
– Холмс! Это же генерал…
– Никаких имен, Уотсон! Даже шепотом. Тише, теперь мы должны за ним проследить.
Мы отправились в ночь вслед за ним, и он привел нас туда, где квартировался. Мы шли за ним, а я не мог оторвать от него взгляда. Это человек, который отправлял на смерть сотни тысяч невинных душ. Тот, кто, по моим убеждениям, радел о благе своего народа. Это предатель.
Возле дома генерала стоял часовой, но Холмс обошел здание и добрался до окна, в котором было выбито стекло. Мы стояли и смотрели на этот дом, зная, кто находится внутри него.
На лице Холмса отражалась внутренняя борьба.
– Должен признаться, Уотсон, я не знаю, что теперь делать.
– А почему мы не можем его арестовать? Да одно имя Шерлока Холмса будет достаточным основанием для возбуждения дела против него!
– Нет, Уотсон. Майкрофт был прав. Если об этом кто-нибудь узнает, последствия будут непредсказуемые.
Следующие мгновения тянулись целую вечность. Я не мог себе это представить. Шерлок Холмс – убийца…
– Но должен же быть иной выход!
Холмс глубоко вздохнул, а я отчаянно отказывался верить в то, что должно произойти.
– Позвольте тогда мне это сделать…
Холмс посмотрел на меня:
– Нет, Уотсон.
– Но он – мой командующий! А когда офицер идет на предательство, то плата за это – смерть. Простите меня, Холмс, но репутация героя должна остаться чистой.
Мы помолчали еще мгновение, и под тяжестью этого молчания замер и застыл воздух. Медленно, очень медленно Холмс кивнул.
Спустя два дня Холмс покинул линию фронта, а причиной смерти генерала сочли сердечный приступ.
Должно быть, я задавался вопросом о том, что руководило действиями генерала, потому что мне запомнился ответ Холмса:
– На этот вопрос сложно ответить, Уотсон. Возможно, он осознал, сколько человек отправил на смерть, и решил, что быстрее положить конец этой войне можно лишь помогая врагу. Душа – дело тонкое, и что в ней грех, а что добродетель, мы так до конца и не узнаем. Кто вообще может утверждать, что знает ответ на этот вопрос?
У меня не было причин особенно задумываться о деле до тех пор, пока я, сойдя с поезда на станции Юстон, не обнаружил у себя в кармане наистраннейшую вещь.
К тому времени, когда я получил известие о смерти отца в декабре 1887 года, я уже почти шесть лет жил в сонной шотландской деревушке. Там у меня появилась своя практика, находившаяся далеко от покрытых копотью дорог и отравленного воздуха, характерных для такой выгребной ямы, как Лондон.
