– Тебе, Аргус, это может показаться странным. Этот неприятный тип оскорбляет чувства, согласен? Слишком уродлив, слишком длинен, с непропорциональными конечностями, почти горбун, с чересчур бледной кожей, болезненным цветом лица и жидкими волосами. И все же как-то вечером мне пришло в голову пригласить это лекарство от любви к себе в постель.
Опасаясь моего осуждения, Алкивиад бросил на меня испуганный взгляд. Я не шелохнулся.
– По правде сказать, он первый позарился на меня. И его похоть передалась мне. Этот урод смотрел на меня с таким вожделением, с такой алчностью, с таким ожиданием, что я ощутил, что хочу… хочу не его, а утолить его желание. Мне частенько случалось обладать кем-то по доброте, даже из чистой жалости… Я дарю себя.
Я никак не прокомментировал эту причуду, поскольку знал, что он говорит правду: со всем простодушием и искренностью Алкивиад считал себя величайшей наградой, лучшим подарком, о каком только могли мечтать люди. Он, который так любил себя, при случае, как милостыней, делился частицей этого обожания. Собственное великодушие было вершиной его эгоцентризма.
– Я прикинулся обольщенным. Кстати, все произошло довольно интересно, лучше, чем я мог вообразить. Чем большего я добивался, тем сильнее его охватывала паника. Он боялся того, что намечалось, не меньше, чем желал. Хочешь, признаюсь? Пламя страха в глубине его зрачков по-настоящему возбуждало меня. При мысли о том, что я представляю такую опасность, у меня буквально вскипала кровь. Его тревога направляла меня. Так я подвел его к своему ложу. И тут…
При этом воспоминании Алкивиад умолк. Черты его мертвенно-бледного лица окаменели. Я осторожно настаивал на продолжении:
– И что?
– И тут я обнаружил, что он… ну…
– Ну?
Он развернулся ко мне:
– И я расхохотался. Это было безумно смешно. Я никогда в жизни так не смеялся – и никак не мог остановиться.
– Почему?
– У него неполный комплект.
– То есть?
– Аргус, у него нет тестикул. Он не мужчина и не женщина. Он… он…
– И как же он отреагировал на твою смешливость?
Словно проснувшись, Алкивиад отвлекся от воспоминания и обрел привычную надменность:
– Понятия не имею. Он сбежал. О чем тут говорить. Да и не стал бы я интересоваться… этим.
– Должно быть, он почувствовал себя униженным.
– А я? – вскинулся Алкивиад. – Я что, не был унижен? Мало того что я уложил к себе в постель уродца, так вдобавок он еще оказался монстром. Я не собираюсь кричать об этом на всех перекрестках.
Словно потягивающийся кот, он потерся о мой бок:
– А вот тобой… Тобой я бы хвастался…
– И речи быть не может.
– Обожаю, что ты мне сопротивляешься.
Я протянул ему флягу:
– Пей и оставь меня в покое.
Пожав плечами, он сделал небольшой глоток.
– Ты вообще понимаешь, Аргус? Сегодня я вел процессию в Элевсин, меня назначили мистагогом и иерофантом. Меня! Подумать только…
Я резко склонился над ним:
– Ты правда тогда поставил пародию на мистерии?
– Конечно. Я был инициатором. Очень занятно. Кстати, этот актер тоже принимал участие в нашем фарсе. Мне даже кажется, что это было как раз перед тем вечером, когда я сделал глупость… Давай не будем об этом. Мне стыдно.
После этих слов он сразу заснул, – похоже, его совесть не стерпела копания в столь постыдных картинах.
Поутру Алкивиад проснулся в прекрасном настроении, он снова был обольстителен, похмелья и следов усталости как не бывало. Однако чувствовалось, что душа у него не на месте.
– Скажи, дражайший Аргус, мы с тобой вчера переспали? – в конце концов пробормотал он.
– Нет, просто уснули рядом.
– А, тем лучше. Потому-то я об этом и не помню. – Он широко улыбнулся. – Замечательно, у нас полно планов на будущее.
И отправился умываться.
Вернувшись, он спросил, знаю ли я, куда делась Аспасия. Он хотел бы нанести ей визит в поместье, где она укрылась, а ему сообщили, что она исчезла уже много месяцев назад, не уточнив, где и как с ней встретиться.
– До чего загадочная женщина! – продолжал он. – Сколько бы я в детстве ни посещал ее, она всегда от меня ускользала! Жаль, что ты с ней так по-настоящему и не познакомился.
Я кивнул. Вместе с этими двумя, Дереком и Нурой, в наше с Алкивиадом время вторглось мое прошлое.
Движимый преданностью, я решился раскрыть ему известные мне и касающиеся его сведения: я застал Дерека, когда тот оскоплял Гермесов, и совокупность улик позволяет мне предполагать, что он загримировался под вдову Агаристу – ту самую, что обвинила Алкивиада в пародии на Элевсинские мистерии.
Он отнесся к моим словам скептически и с презрительной гримасой довольно резко попросил меня прекратить молоть чепуху. Тут я понял, что для его гордыни невыносимо, что один человек – всего один, – и вдобавок, по его мнению, недочеловек, оказался причиной несчастий, которые лавиной накрыли его; ему требовалась как минимум тысяча виноватых, общий, если не всеобщий заговор, не меньше, иначе это обесценивало его крах.
– И все же остерегайся его.
– Да-да, – нараспев произнес он, уже ни на йоту не доверяя моим предостережениям.
