– Сократ не стал ждать конца дня, хотя имел право. Как только стражник подал ему чашу, Сократ поднес ее к губам. «К чему длить эту пытку. Цепляясь за жизнь, в то время как она мне уже не принадлежит, я стану смешон в собственных глазах». Спокойно и смиренно он испил чашу до последней капли. Потом прилег и, перебирая волосы окруживших его юношей, насмехался над ними, потому что скоро в знак траура им придется остричься. Умирающий утешал тех, кто оставался жить. Яд уже разливался по телу, парализуя его от ног до головы, однако Сократа столь мало тревожило приближение кончины, что он даже напомнил мне о долге, связанном с петухом[69]. После чего, исполненный доверия и надежды, ушел в мир иной.
Утомленный своим рассказом, Критон упал. Свернувшись калачиком, как пес, плакал Лампрокл – он утратил отца, который дарил ему любовь, хоть и не смог поделиться с ним мудростью. Эвридика до прихода Критона удерживалась от рыданий, но сейчас в слезах убежала к себе. Я, признаюсь, думая о друге, которого ныне лишился, оплакивал участь не гордого Сократа, но свою собственную. А Ксантиппа, прежде не проронившая ни слезинки, вдруг завыла, и ее стенания, вырвавшись из патио, пронзили сердца всей округи.
Спустя несколько дней мы покидали Афины на корабле, который зафрахтовали для бегства на Тиру. От чего мы бежали? Разумеется, от беды. От залитых кровью афинских улиц. Возможно, от демократии, которая, поначалу воодушевив меня, теперь вызывала лишь тревожное недоверие; да, эта прямая демократия, где даже правосудие отправлялось народом, в свою очередь тоже оказалась преступным режимом; подобно любому тирану, она уничтожала выдающихся людей, таких как Алкивиад и Сократ, а также знаменитых стратегов и государственных деятелей.
Судно уходило все дальше в море, город уменьшался, и я испытывал безграничное облегчение.
Ненависть жестоко истерзала нас. Нам предстояло залечивать свои раны.
Свет на Тире был какой-то особенно резкий. Он делал очертания искристыми, вспарывал тени. Мне сразу понравились красные скалы, вгрызающиеся в синеву вод; я с первого дня наслаждался контрастом между нашей белой фермой и пастбищем, где среди луговой зелени козы соединялись в созвездия, словно выскочившие из нашего жилища.
Мы бежали из города, оставили позади себя деревни и выбрали уединение. Нам хотелось жить на лоне природы, перенять ее ритм, циклический и сезонный, решительно отдалившись от темпа людей, бестолкового, прерывистого, своевольного и беспощадного.
Ксантиппа восторгалась этой безмятежной жизнью. Я тоже. Лампрокл, по своему обыкновению, не высказывал никакого мнения и пассивно подлаживался под нас. Зато Эвридика очень скоро возненавидела эту глушь.
Она взяла в привычку уходить от нас и отваживалась посещать более населенные районы Тиры. Вначале говорила, что хочет набрать кусочков пемзы, что качались на волнах, словно водоплавки, а потом и без всяких объяснений. Мы с Ксантиппой вздыхали, глядя ей вслед и понимая, какие неосознанные порывы превращают ее в молодую женщину. Через год она стала часто ночевать вне дома. Когда она возвращалась после своих прогулок, я лишь осведомлялся о ее здоровье, хотя спрашивать и не требовалось: ее сияющие глаза, торжествующая улыбка и упругое, налитое соками тело свидетельствовали о том, что она познаёт науку наслаждения.
Ксантиппа порой упрекала меня за широту взглядов:
– Кончится тем, что она станет гетерой, как моя тетка Лампито! Она не отличает свободу от распутства.
– Пока не отличает – потом научится.
– Почему ты терпишь, что она ведет себя как хочет?
– Она в любом случае будет так поступать, но за моей спиной, не ставя меня в известность, даже если у нее возникнет проблема. Пусть лучше не прячется от меня и при необходимости советуется.
– Ты отказываешься ее приструнить?
– Не забывай, что в ней течет кровь Алкивиада.
Я как в воду глядел. Однажды Эвридика поставила нас перед свершившимся фактом: она уезжает, чтобы жить с мужчиной, которого любит, неким Аймением. Мы не общались с островитянами, поэтому никто из нас троих никогда не слышал о ее счастливом избраннике.
– Чем он занимается?
– Он пират.
В те времена это слово не имело отрицательного значения. Что может быть естественнее, чем захватить добычу? Этим жили герои Гомера – Менелай и Одиссей. Разве не было обычным делом для победивших армий воровать и грабить? Отличить пиратство от морской войны невозможно. Слава победителю, позор неудачнику! Морской разбойник обладал отвагой и удалью того, кто дерзает вступить в бой.
– Какой именно пират?
– У Аймения легкая быстроходная лодка с десятком крепких парней. Они нападают на большие торговые суда.
– И где он прячется после своих операций?
– Аймений не скрывается! На Тире и богатые, и бедные пользуются тем, чем он их снабжает.
– Значит, ты собираешься жить у него и ждать из каждой отлучки? – вмешалась Ксантиппа.
– Да ни за что, тетушка! Я буду участвовать. Я это обожаю: каботировать вдоль побережья, прятаться в проливах архипелага, выслеживать судно, оценивать силы и – хоп! – стремительно нападать!
