Ксантиппа чуть не задохнулась.
– Ты… ты сражаешься? – взвизгнула она.
– Ну конечно! У меня есть меч, аркан и кинжал. И вовсе не для красоты.
Ксантиппа перевела взгляд на меня. В ее глазах я прочел ту же мысль, что возникла у меня: Алкивиад! Эвридика оживилась, щеки у нее порозовели.
– Мы перекидываем мостки, набрасываемся на противника, приканчиваем тех, кто сопротивляется, и берем в плен тех, кто сдается.
– А потом?
– Приводим их на невольничий рынок.
– Эвридика, – прорычал я, – ты превращаешь свободных людей в рабов!
– Сегодня это случится с ними, а завтра, может, и со мной. Таков наш общий удел: или пират, или жертва.
– Ты отнимаешь у них свободу!
– Послушай, папа, или я отнимаю у них жизнь, или я отнимаю у них свободу. Что бы ты предпочел? Чтобы я их всех перебила?
Я дожил до того момента, с которым сталкивается каждый родитель, – до момента, когда перед ним уже не его ребенок, а незнакомец. Пусть я воспитал Эвридику, передал ей все свои ценности, правила и законы, она думала и поступала по-своему, в соответствии со своим нравом.
– Папа, – возмутилась она, – ты врач, ты вбивал мне в голову, что жизнь надо уважать. Мы продаем наших пленников как рабов.
Довольная своим аргументом, она побежала в дом за какими-то вещами, которые оставила у нас. В тот день я отчетливо понял, что теряю если не Эвридику, то свою дочь. А Ксантиппа еще целый час твердила:
– Кончится тем… кончится тем… кончится тем…
Она, которая всю свою жизнь предсказывала молодым людям, чем они кончат, не могла найти слов, дабы описать судьбу Эвридики.
Шли годы.
Ксантиппа постепенно смягчалась. Мы с ней хорошо ладили, избегая стычек и испытывая друг к другу искреннюю привязанность.
– Постарайся хоть немного состариться, Аргус! – время от времени ворчала она. – Когда мы сюда прибыли, тебя принимали за моего сына. А теперь уже считают моим внуком.
Лампрокл умер. Упал в расщелину с не слишком опасной скалы. Лампрокл никогда не искал опасностей – они сами находили его…
Во время погребения, глядя на это худое тело, вмещавшее простоватую, не слишком привлекательную душу, которая никогда не приносила нам ни радости, ни удовлетворения, мы с Ксантиппой не знали, что и думать. Всю свою жизнь он нас разочаровывал, мы холили и лелеяли его, ничего не получая взамен, поскольку все наше внимание он, со своими куриными мозгами, расценивал как само собой разумеющееся. Что он совершил за время своего пребывания на земле? Зачем прошел сквозь время? Пока его пожирал погребальный костер, я понял, что мы оплакиваем смерть, а не мертвого.
В тот же вечер, пребывая в меланхолическом настроении, Ксантиппа рассказала, почему не захотела пойти в тюрьму, когда ее муж принял цикуту.
– Сократ был двоеженец.
– То есть как?
– У него была вторая супруга, Мирто. Она подарила Сократу двоих сыновей, Софрониска и Менексена, оба младше Лампрокла. Я-то производила одних мертворожденных. Он сблизился с ней, когда бигамия была разрешена и даже одобрялась в Афинах, чтобы, совокупляясь, граждане поставляли городу больше солдат. Она была бедной вдовой. Сократ спас ее от нищеты. Хорошая женщина, мне кажется.
– Ты ее приняла?
– Несколько месяцев мы даже вместе жили: Мирто, Сократ и я. Поначалу мы с ней, конечно, грызлись, но потом очень скоро объединились против него. Тогда Сократ нашел ей жилье… Потому-то я и предпочла, чтобы в день казни мы остались дома. Я дала Мирто и ее сыновьям возможность попрощаться с Сократом. Мы же смогли попрощаться накануне.
– За это я еще больше преклоняюсь перед тобой, Ксантиппа.
– Не надо… Я ведь любила его, моего прекрасного Сократа…
– Неужели прекрасного? – ласково улыбаясь, переспросил я.
– О да!.. Как земноводное он был симпатичный. Если рассматривать его как человека, он был уродлив, но если считать, что это жаба, – очень даже хорошенький.
Тиру потрясла новая смерть – гибель пирата Аймения. Жениха Эвридики убили в сражении. Его похороны представляли собой величественное зрелище. За два дня погребальный кортеж в сопровождении оркестра и хористов пронес его тело на носилках через весь остров, двигаясь по тропе вдоль обрывистого берега. В воздухе витал запах ароматических масел, а юные девы разбрасывали по пути следования носильщиков цветочные лепестки. Эвридика шла за покойником, прекрасная, как никогда. Она не проронила ни слезинки. Ее глаза полыхали яростью. Эта неукротимая женщина отринула все остальные чувства и была преисполнена лишь гнева.
