Я глубоко вздохнул. Навязчивое желание убежать от Нуры шло вразрез со стремлением к Дафне; но предложение Сократа решало эту дилемму: в открытом море Нура-Аспасия меня не обнаружит, а на суше мы с Дафной сможем встречаться тайком. Что же касается будущего, я не мог знать, приноровится ли Дафна к моим долгим отлучкам, проявит ли эта пылкая птичка терпение Пенелопы, жены Одиссея, которая ткала, распускала сотканное и вновь ткала, и так двадцать лет. В итоге вырисовывалась возможность либо расставания по обоюдному согласию, либо союза, если Сократ и Ксантиппа устанут воевать и ослабят бдительность.
– Итак? – прошелестел Сократ.
– Согласен!
Я обуздал свой страх перед морем, и мы скрепили договор, ударив по рукам. От резкого движения простыня слетела, снова обнажив мои бедра. Глаза Сократа мгновенно к ним метнулись и впились в них, а губы прошептали:
– Что может быть прекрасней мужских бедер?
Я вздрогнул. Но решил на этом не застревать и сухо ответил:
– Женские бедра, разве нет?
Сократ задумчиво покачал головой:
– Скорее женские щиколотки.
Он с трудом встал, качнулся и придержался за стену.
– Чем еще хорошо такое решение: Дафна не вздумает убежать с тобой. У нее морская болезнь. При виде корабля ее уже тошнит.
Я улыбнулся его изобретательности. Эта уловка Сократа была способом удержать Дафну в Афинах. Он почесал лоб, глаза и щеки – с таким шуршаньем отряхивается утка.
– Ну ладно, мне надо выспаться. Я уже давно забыл, как это делается… Доброго дня, Аргус.
И он побрел, покачиваясь от стены к стене. Странность этой фигуры, исчезавшей в глубине дома, коренастой, но с шаткой поступью, выражала суть Сократа: эта двойственная личность колебалась между днем и ночью, между мерой и излишеством, между суровостью и праздником, между влечением к женщинам и тягой к юношам, между строгостью принципов и текучим согласием с реальностью. Сократ заключал в себе все напряжения и антагонизмы, и если другие старались их подавить, то он с ними примирялся. Меня утомлял этот человек, слишком сложный, слишком пестрый и слишком прямой. Утомлял он и Ксантиппу. Утомлял он и себя…
Через два дня я в сопровождении Сократа и Дафны подошел к каравану торговых судов Пирриаса. Во дворе у его складов на севере Афин – то был ряд построек, тянувшихся вдоль сельского дома, – шесть повозок, в которые были впряжены мощные быки, стояли в ожидании товаров, предназначенных для отправки в порт Пирея. Рабы грузили амфоры с маслом, с оливками, с местным вином из виноградных выжимок; трое здоровяков расставляли бронзовые статуи; женщины заканчивали паковать тонкую керамику, раскрашенные вазы и чаши – секрет их изготовления хранился в городе, и они пользовались спросом в богатых домах Средиземноморья.
Выйдя из Афин, мы с Дафной перестали смотреть друг на друга. К Пирриасу мы пришли как двое чужих людей, нас сковывал ледяной холод. Для нас было непостижимо, что мы расстаемся на многие месяцы, если не навсегда. С самого рассвета мы двигались автоматически, подобно безвольному веретену, на которое воздействуют сторонние силы. Наверное, каждый из нас ушел вглубь себя и думал: «Я должен грустить», но я ничего не чувствовал, и Дафна, видимо, тоже. Почему? Ни сдержанность, ни желание соблюсти приличия не были тому причиной; мы перекрыли пути эмоциям, загородили дорогу чувствам.
– Это, конечно, не моя заслуга, но погода великолепная!
Пирриас, добродушный толстяк лет пятидесяти с иссиня-черной крашеной шевелюрой, пригласил нас устроиться в первой повозке, возглавлявшей кортеж и груженой меньше остальных, в основном парфюмерией и снадобьями.
Тонким голосом он задал несколько вопросов и быстро нашел мне применение – должность управляющего; к тому же пригодятся и мои медицинские навыки, как для лечения его экипажа, так и для обслуживания посредников в разных средиземноморских портах.
– Для меня большая удача, что я тебя нанял, Аргус.
Это прозвучало так, будто он меня изобрел.
Он усадил Дафну рядом с собой и выдал порцию комплиментов, демонстрируя свое искусство чаровать женщин; не замечая хмурого лица моей возлюбленной, он затем обернулся к Сократу.
– А она прехорошенькая, Сократ, очень миленькая, – заключил он, довольный своей галантностью.
И тотчас потерял к ней всякий интерес.
Обоз тронулся с места. Каждую повозку сопровождал пеший раб, погонявший пару быков. Двигались мы неторопливо.
Пирриас болтал с Сократом про Афины. Коммерческим успехом он отчасти был обязан городу и в долгу оставаться не мог: богачи финансировали мероприятия, укреплявшие связи, отмечали праздниками смену сезонов, радуя жителей и внушая им гордость. Действующие магистраты города назначали меценатов – с учетом их благосостояния – для совершения тех или иных ритуалов и функций: содержания драматического или лирического хора, финансирования спортивных соревнований и подготовки атлетов. На Пирриаса свалилась как раз такая миссия: магистрат Игр.
