Целительница осмотрела рану, недовольно цокая языком.
– Я не Сумеречник, а просто… дворняга, – он опустил взгляд и судорожно выдохнул.
Женщина омыла его рану водой.
– Сумеречник не тот, кто дал клятву и носит церемониальную прическу. Неужели ты так и не понял?
Тяжесть принятых сгоряча решений навалилась на него. Обратного пути не было. От детской мечты осталось лишь обгоревшее письмо. А может быть, так даже лучше, ему бы все равно духа не хватило порвать с прошлой жизнью.
– Эглаборг! – позвала целительница.
Дети возились на расстеленном на полу одеяле. Младший послушно поднялся и заковылял к матери, с трудом удерживая равновесие на ногах. Старший смотрел на него с плохо скрываемой завистью.
– По законам, дар должен был унаследовать мой первенец, но Норборг даже по натуре не целитель. Нет у него в крови огня, жажды познания и сочувствия к каждому живому существу.
Микаш и вправду заметил, что у старшего аура была тусклой, почти обычной. Быть пропущенным родовым даром – стыд и жалость для любого Сумеречника.
– Взгляни на Эглаборга, он – моя гордость. Такой кроха, ходит с трудом, почти не говорит, а уже тянется к знаниям и ладошками пытается унять мои усталость и уныние.
Младший улыбнулся широко и открыто, так, что проняло даже Микаша сквозь черствость и истощенность. Он протянул матери руку. Та приняла ее и, соединившись с ним аурами, усилила дар. Длинные гибкие пальцы свободной руки затрепетали, сплетая из свечного пламени тонкую нить. Она связывалась в сеть, ритмичный напев стягивал ячейки плотнее, опаляя поврежденную плоть. Становилось душно. От ноющей боли кружилась голова и слипались глаза. А целительница все колдовала, орудуя пальцами, как паучьими лапками. Ее голос набатом отдавался в висках, пока не опрокинул за грань.
Микаш проснулся, когда в окно уже било яркое солнце. Ширма отгораживала кушетку от остального помещения. За ней возились дети, гремела посуда. Микаш приподнялся и пощупал плечо. Боль унялась. Голову легка водило, но тело полнилось бодростью. Он поднялся и натянул на себя выстиранную рубаху.
– Снова на войну навострился, а, Сумеречник? – донесся голос целительницы. – Подождал бы, пока рана подживет.
– Я не Сумеречник и не воюю больше. Пойду искать мирное ремесло, – нехотя ответил он. Потянулся за мечом, оставленным у кушетки, будто только оружие поддерживало в нем жизнь.
– А сможешь? Не воевать?
Она заглянула за ширму и осмотрела рану через широкий ворот рубахи.
– Я справлюсь! – Микаш ногой задвинул меч под кушетку. – Где Фанник?
– Твой раненый товарищ? Вернулся на постоялый двор. Мое гостеприимство показалось ему слишком скудным. А зачем спрашиваешь? Мирно жить расхотел?
– Нет. Вы не знаете, здесь никому не нужны работники?
– Больше всего платят лесорубам и рудокопам, но не с твоей рукой. Есть у тебя ремесло какое, ну кроме… – целительница указала на торчавшие из-под кушетки ножны.
– Землю пахать умею…
– Явно не сейчас, – она кивнула на заснеженный двор за окном.
– Подсобные работы, там, не знаю, – Микаш угрюмо потупился.
– Зимой все пояса потуже затягивают. Можешь остаться здесь до весны. Я одна живу, мужские руки лишними не будут. Заодно присмотрю, чтобы ты снова рану не разбередил.
Он согласился. Хоть появится время все обдумать.
Сразу после еды Микаш принялся за работу: вычистил дом, едва в дымоход не полез – хозяйка не пустила. Зато он починил стол, лавки и приземистые кровати, наколол дров, выгреб со двора сугробы, накормил скотину, подлатал прохудившийся сарай. Целительница лишь с сожалением качала головой, словно понимала, какая жажда жжет его изнутри.
Тревожить семью ночью Микаш не пожелал, несмотря на увещевания хозяйки. Ему и в хлеву, пристроенном к дому для сохранения тепла, было неплохо: пустое стойло устилала чистая солома, по соседству посапывали животные. Только во сне не удалось обрести покой. Его мучили мысли, обжигал кожу серебряный медальон с портретом. Зачем он украл поцелуй и наговорил столько грубостей? Ему всего-то хотелось избавиться от наваждения. Казалось, что проще? Возьми наконец то, о чем так долго грезил, пойми, что нет в этом ничего волшебного, от чего бы трепетало глупое сердце. Обычная принцесса, злая и взбалмошная, как и все высокородные, хоть и красивая настолько, что дух спирает от одного взгляда.
Так ведь нет! Только хуже сделал.
Всего на миг коснулись нежные как пух губы, и его одурманила сладость разнотравья, забродил внутри весенний хмель. Захотелось, чтобы время замерло, чтобы все, кроме принцессы, кануло в бездну, а неизбежное будущее никогда не настигло. Желание это, выраженное со всей страстью, исполнилось самым неприятным образом.
Микаш до сих пор чувствовал на губах вкус ее поцелуя, в ушах насмешливостью и превосходством звенел голос, жалил ноткой жалости. Перед глазами стоял ее образ. Вот она обнажается в соблазнительном танце, протягивает руки, льнет к нему. Вот уже ее бедра у него коленях, знойное дыхание опаляет кожу.
Что за непереносимая пытка!
