– Мы вас звали? – она вытянула из-за пазухи ожерелье Юле.
Взгляд погонщика стал более внимательным. Узловатые жилистые руки пробежались по косточкам с рунами.
– Младший брат всегда звал меня, когда был в беде. Это ожерелье я сделал для него, – погонщик усмехнулся и снова застучал ложкой по миске, доедая похлебку без остатка.
Лайсве ждала продолжения, но он снова погрузился в себя.
– Вы брат Юле?
– Хорхор-икке, – представился он, вдруг вспомнив о гостях. – Последний оленевод тундры Полночьгорья. Мои соплеменники ушли вместе с Юле искать лучшей доли на юге. А мне, как старшему сыну вождя и великому шаману, пришлось остаться здесь и поддерживать тело чарами, пока для меня не найдется великая цель. А как ее исполню, так можно и на покой уйти. За грань. Навсегда.
Лайсве украдкой взглянула на дремавшего, опершись о ледяную стену, Микаша. Какие же странные эти мужчины, все им цель на блюдечке подавай – сами ничего придумать не могут. Хорхор вон совсем старый был, а туда же. Надо просто жить, просыпаться, созерцать чудеса мира и продолжать путь.
– Как это, за грань? – спросил Микаш, оглянувшись на Лайсве.
Оказывается, он не спал. Небось опять копался в чужих мыслях. Надо быть очень осторожной, хотя ей и скрывать-то было нечего. Пусть читает до дна! Но вместо этого он потупился и отвернулся.
– Шаманы существуют малые, средние и великие. Мой младший брат средний шаман был, пока не ушел, а теперь… Как это у вас называется? Целителем стал, – степенно рассказывал Хорхор. – Когда подходит время, Белая птица Умай уносит малых и средних шаманов на край света. У нее свито гнездо на железном дереве. Три года она высиживает там их души, потрошит и заменяет внутренности на новые, куда лучшие. Старыми же лакомятся духи болезней, которые шаманы смогут лечить. После они возвращаются к людям и обретают силу. Великие шаманы другие – древние души, что приходили в этот мир с самого сотворения. Нас не забирает Птица, мы сами отправляемся в путешествие на девять лет. Бесплотными скитаемся по свету, вспоминаем то, что истерли жернова Мельницы душ, вглядываемся в мерцание Северной звезды, в пульсацию огней Червоточин, слушаем песнь мироздания. Тогда к нам приходит понимание, что это воплощение – последнее. Когда мы постигнем всю мудрость божественного замысла, то вырвемся из мельничного колеса и шагнем дальше, к сиянию Северной звезды.
– Очередные суеверные бредни, – оборвал его Микаш.
«
Микаш закрыл глаза и вернулся ко сну.
Лайсве облегченно выдохнула и перевела взгляд на шамана. Он вертел в руках чашку с дымящимся отваром, грея об нее ладони.
– Мастер Хорхор, они оправятся? – она кивнула в сторону отряда.
Узкие раскосые глаза шамана превратились в узкие щелочки, изрезанные тонкими морщинами губы растянулись в добродушной улыбке.
– Поправятся. Безумие Северной звезды я остановил. Избавим их от мерячки, и будут как новые. Завтра покажу, сейчас уже поздно. Ты ведь к брату хочешь? Ступай, выспись хорошенько. Утро вечера мудренее.
– Можно?
Хорхор кивнул.
Она подбежала к Вейасу и устроилась рядом, укрыв их обоих теплыми одеялами. Родной запах обволакивал, сердце билось тихо, но ровно. Он поправится.
В ушах еще звенел голос Микаша, перед глазами мелькали картины того, как девочка с добрым кукольным личиком запускала клыки в шею крепкого задиристого мальчишки. Багровые дорожки текли по стремительно бледнеющей коже. Перемазанные губы куклы. Руки мальчишки вскидывались и опадали. Прежде сильное, полное жизни тело коченело и ударялось об пол, как каменное.
Убила бы она Вея, если бы Микаш не спас ее от чар фантома? Сейчас брат казался уязвимым, в темноте его обаятельные черты лица почти невозможно было разглядеть – лишь чувствовать принесенную сном безмятежность. Лайсве поцеловала его в лоб над бровью. Нет, она бы не смогла, умерла раньше, сердце бы разорвалось от боли, от осознания того, что его не будет рядом каждый миг ее жизни.
Мысли вихрились и забывались, и только одна возвращалась снова и снова – о маленьком мальчике в руках куклы с перемазанными алым губами. Он выжил. Но почему ей так хотелось быть той куклой, почему хотелось тысячи раз вонзать в него клыки и когти, разрывая кожу на лоскуты? Замучить, сломать, чтобы он валялся у нее в ногах и молил о пощаде? Откуда такая жестокость, пускай даже в мыслях? Ни отмыться, ни успокоиться не получается. Скорей бы они расстались, чтобы он обрел свою цель, перестав воровать чужие.
Лайсве проснулась последней. В очаге громко трещали дрова, пахло сытным мясным бульоном. Под потолком мерцали белыми огоньками лампады, превращая мрак в седую дымку, похожую на белоземские туманы. Лайсве потянулась и присмотрелась к ближней стене.
Хорошо, что вчера она этого не заметила, иначе точно не заснула бы.
