– Тужьтесь, Ваше Величество, последнее усилие. Я уже вижу головку! – донесся голос повивальной бабки.
– Я смогла. Для тебя… – вместо стона сорвалось с бескровных губ.
Будто громом по ушам ударил младенческий крик.
– Радуйтесь, Ваше Величество, у вас сын. Прекрасный синеглазый мальчик.
Леси протянула руку, но ладонь Безликого прошла сквозь нее.
– Я не смог.
В серых глазах отражались его слезы. Повитуха совала Леси в руки орущий сверток, но Безликий не успел заглянуть внутрь, не успел увидеть наследника.
– Так уж и незачем? – повторил отец, улыбаясь.
– Я не понимаю. Правила и…
– Ты поменял их, когда прошел по нетореной тропе. Так что не бойся с этим жить. Отныне ты отец, и за все отвечаешь сам. Будет трудно, но ты справишься, иначе нетореные тропы не выбрали бы тебя.
Отец ушел в вечность, а Безликий уснул долгим, беспробудным сном.
Лик получился удивительным, почти живым, похожим на жену и Лайсве одновременно. К сожалению, он не мог с ними остаться. Его участь, его кара – вечное одиночество.
Солнечный зайчик заскочил в решетчатое окно, пробежал по полу и осел на маске. Безликий прищурился, отвыкнув от яркого света.
Хлопнули крылья. На карниз опустилась белая горлица и громко курлыкнула.
Безликий протянул руку. Горлица протиснулась между прутьями, села ему на запястье и потерлась клювом о маску.
– Ты?.. – выдохнул он, признавая, но страшась поверить. – Леси, ты вернулась ко мне? Ты простила меня?
«
Он гладил белые перья, впервые за века почувствовал умиротворение, как будто обрел целостность.
– Ты не злишься, что я был с другой?
«
Леси всегда умела это – заставлять смеяться, даже когда на душе скребли кошки.
Что-то пробуждалось внутри него. Стены трескались. Все яростней хлестал солнечный свет. Наступал новый день.
Встретив у лабиринта туатов, Вейас показал им клыки вэса и скомандовал собираться в путь. Они ничего не стали выпытывать, и это было хорошо. Лайсве не хотела говорить про Безликого. Никто бы не поверил ей. Порой она сама не верила, и все же он их спас. Если не он, то кто?
Они быстро миновали Нордхейм и Заледенелое море. Как только последний из отряда ступил с зимника на сушу, лед затрещал. Резко потеплело. Впереди багряным заревом вспыхнул рассвет. Солнце мелькнуло неуловимым алым кругом, но, испугавшись зимней мглы и стужи, скрылось за горизонтом. Завтра оно вернется и продержится немного дольше. В воздухе уже томилась весна.
Пустынная тундра осталась позади – три недели прошли в тягостном молчании. Отряд ночевал в предгорьях. Близнецы сидели у костра вместе с туатами. Микаш куда-то пропал, и Лайсве наконец смогла поговорить с братом, не опасаясь, что их подслушают. С самого выхода из лабиринта он злился на нее, отмахивался и грубил, словно она чем-то ему насолила.
«
«
«
Лайсве всхлипнула. Сидевшие рядом туаты с любопытством покосились на них, и она отвернулась к костру.
Вейас не стал продолжать, но от него так и веяло холодной яростью.
Лайсве направилась туда, где полчаса назад скрылся Микаш. Спину сверлил недоверчивый взгляд брата и еще с полдюжины встревоженных глаз туатов.
Микаш избегал ее все это время, а она – его. Лайсве боялась, что он выскажет вслух то, что она сама о себе думала. Это ведь был его первый раз, почти насилие или еще хуже. Но она не жалела, до сих пор считала, что поступила правильно, подарив Безликому любовь, несмотря на то, что он ее бросил.
Микаш должен узнать правду, и будь что будет.
След ауры увел ее далеко от лагеря в лес, к костерку между сосновыми стволами. Микаш сидел перед ним, привалившись спиной к дереву.
– Уходи, я хочу побыть один, – отозвался он, услышав скрип снега под ее торбазами.
К дымной горечи примешивался запах крови. В отблеске пламени сверкнуло лезвие ножа. Микаш остервенело царапал себе запястья.
