Он отпустил ее и отошел на шаг. Эйтайни пыталась отдышаться, растирая шею. Затем они отправились в ее покои. Ворожея закинула травы и снадобья в большой котел, долго водила над ним руками, напевая заклинания на непонятном языке.
– Сонное зелье, – объяснила она, разливая пахнущее мятой варево по глиняным чашкам. – Выпивший проспит три дня и проснется отдохнувшим и посвежевшим. Если надавить здесь, – она показала точку на шее Вейаса, – он ненадолго проснется, но сможет только говорить и немного двигать головой. Зелье безвредно. Отвечать за все будешь ты. Это твой выбор.
– Понял.
Вейас поставил на поднос три чашки и направился в гостевой зал. Когда он вошел, сестра дремала, укрывшись шкурами, а Микаш поглядывал на нее из дальнего угла украдкой.
Вейас прочистил горло, и Лайсве подняла голову.
– Эйтайни приготовила для нас чудо-зелье. Три дня, и усталость как рукой снимет, – он протянул чашку сестре. Она села и принялась греть ладони о стенки, принюхиваясь к терпкому запаху трав. – Выпей с нами! – нарочито добродушно махнул он Микашу.
Тот нехотя встал и подошел ближе.
– Это крысиный яд?
– Трусишь? – с вызовом прищурился Вейас.
Микаш взял чашку и залпом выпил напиток, морщась – явно обжегся. Потом вернулся в свой угол и затих.
Лайсве слегка пригубила зелье, ждала, пока оно подстынет.
– Когда домой? Я так соскучилась по отцу, и по старому Жыху, и по строгому Матейасу, и даже по несносной Бежке. А нянюшка? Она, должно быть, слегла от беспокойства. Хоть бы у нее все хорошо было.
Вейас прекрасно видел, что сестра врет. Ей совсем не хотелось в Ильзар. Там девушек забирали в дом мужа и заставляли забыть семью. Муж отвечал за жену, судил и карал. Если она ему нравилась, то становилась хозяйкой в доме, а если нет – виновата сама. Сумеречники были хорошими людьми, никогда просто так жену не обижали.
Конечно.
Вот только ни один из знакомых Сумеречников хорошим не был на самом деле.
Йорден? Подлый трусливый шакаленок.
Петрас? Вероломный насильник.
Сам Вейас ненамного лучше.
Отец? Тот еще лицемер. Прикрывался долгом, а на деле давал взятки и торговал сестрой.
Да и остальные высокие лорды такие же.
Если бы Лайсве была наивной овечкой, глупой кокеткой или, напротив, расчетливой стервой, ее бы приняли, а так… Она была слишком свободолюбива, независима, возвышенна для суетности и интриг. Мужчины таких боялись, не понимали – только Петрас не испугался, уверенный, что сможет ее сломать, и этот медведь, которому весь страх Странники откусили.
Говорят, умная женщина любого мужчину приручит и исправит. Вот смех. Мужчину нельзя исправить. Он может лишь притвориться, как отец для Совета ордена. Как медведь, чтобы одну заслужить последнюю улыбку, хотя в душе злился так, что земля под ногами кипела. Как Вейас, который отправился в опасное путешествие, спасал грязных бродяг, бросался в пасть жутким тварям, хотя ненавидел все это и боялся.
Но силы притворяться когда-нибудь иссякнут, и все станут собой – трусливыми, грубыми, циничными и обозленными. А она так и останется прекрасным хрупким цветком на снегу. Что же ей, теперь умереть из-за этого?
Как объяснить, что это не с ней что-то не так – она как раз самая правильная, – что это мир насквозь прогнил? Люди не верили в добро, не видели красоты, боялись, что кто-то окажется лучше них, стремились всех опустить до своих низменных страстей, прикрываясь соблюдением приличий, когда в душе давно протухли и смердели так, что впору было затыкать нос. Они рассуждали о судьбах мира, сетовали на незрелость детей, а сами были намного хуже. Свысока смотрели на страсть молодых к жизни, справедливости, высоким идеалам, а сами предавались тщеславию и гордыне.
Кто был глупее? Тот, кто горел и старался изо всех сил, или тот, кто плевал и смеялся, не пошевелив и пальцем, чтобы сделать хоть что-то? Бесполезные трутни!
– Я подумал, может, нам не стоит возвращаться домой. Давай исполним твою мечту, раз с моей разобрались, – Вейас улыбнулся и протянул сестре руку. – О чем ты мечтаешь?
Она переплела с ним пальцы и прищурила один глаз.
– Если скажу, то она не сбудется.
– Тогда как же я узнаю и помогу?
– А ты догадайся! – усмехнулась Лайсве, допила отвар и прилегла на лавку. Глаза осоловели, слипались. Ладонь прикрыла зевающий рот. – Срок у тебя до завтра.
Как только Лайсве заснула, Вейас принялся суматошно собирать вещи. Чувствовал себя предателем, но оставаться рядом с ней больше не мог. Не мог притворяться примерным братом и хорошим человеком. Не желал тащить за собой в Ильзар и лишать с таким трудом доставшейся свободы. Не хотел, чтобы она своим видом напоминала ему, что никаких почестей он не заслужил, уступив самому гнусному и жалкому из людей.
