– Нет, нам туда, – он махнул на запад, где уже опускалось тусклое солнце. – Там много целительских аур. Чем я ближе к Тихому берегу, тем ярче их чувствую. Странно, да? – Он говорил бодро и вместе с тем будто в бреду.
Лайсве прибавила шагу.
К сумеркам они добрались до места. Ступенчатая пирамида, облицованная золотистым песчаником, упиралась в небо железным шпилем. Микаш уже висел на шее Беркута и не мог даже распрямиться. Лайсве схватила гербовую подвеску, взбежала на высокий порог и постучала колотушкой в массивные медные ворота. Приоткрылась щелка, сквозь которую были видны только глаза.
– Храм переполнен. Мы никого не принимаем.
– Мы Сумеречники. Мой товарищ ранен в бою с пересмешницей. Именем Безликого вы обязаны нам помочь! – Лайсве показала родовой знак в подтверждение своих слов.
За дверью задумчиво цокнули языком.
– Вас проводят к настоятелю. Он решит.
Ворота со скрипом распахнулись. Привратник забрал лошадей и оружие. Служки в алых балахонах подхватили Микаша под руки. Лайсве шла позади. Без меча было тревожно, как без одежды.
Трещали факелы. Багровыми тонами на стенах изображались деяния Повелительницы Пламени и ее ветреного мужа Вулкана. Просторные залы заполняли больные и раненые. Они лежали на одеялах на полу и стонали. Лайсве старалась не смотреть, но взгляд постоянно натыкался на ожоги и язвы. Смрад болезней вызывал дурноту.
Покои настоятеля находились в дальнем конце храма, прямо за алтарем – постаментом с чашей, в которой пылал Неугасимый пламень. Маленькую каморку от основных залов отделяла лишь тонкая красная занавеска. Настоятель оказался немолодым мужчиной с длинной черной бородой с проседью. Когда Лайсве вошла, он сидел за приземистым столом и делал записи в книгу. Не поднимая взгляда, проворчал:
– Митник, я же велел никого не пускать.
– Мастер Гой, это высокородные. Один из них очень плох, – отозвался подошедший следом привратник.
Служки показали Микаша настоятелю.
– Вижу, – он окинул того придирчивым взглядом и вернулся к книге.
– Его отравила пересмешница. Именем Безликого, вы обязаны помочь! – Лайсве сунула ему под нос гербовую подвеску как последний довод.
– Выйдите все и этого заберите, – настоятель кивнул на Микаша.
Они остались одни. Настоятель отложил книгу и поднялся на ноги. Карие глаза смотрели устало и недобро.
– Ни я, ни мой храм ничего никому не должны, – процедил он. – Это вы развязали войну с пресветловерцами. Это из-за вас мой храм ломится от больных и раненых, а служки не успевают закапывать мертвецов на заднем дворе.
– Все настолько плохо? – спросила Лайсве, ошарашенная его отповедью.
– Эскендерия с ее неприступными стенами, может, и выстоит, а вот для земель за ее пределами надежды мало. Скоро война будет здесь. Целители не умеют сражаться. Мы можем только лечить. Я хочу, чтобы мой храм выстоял, если победят пресветловерцы.
От возмущения у нее по спине пробежали мурашки, тело обдало жаром, и вместо Лайсве будто заговорил кто-то другой, более уверенный и сильный:
– За шкуру свою трясетесь? Ну-ну. Я встречалась с пресветловерцами. Их бог предателей любит не больше наших. О людях печетесь? Так юноша, которого вы отказываетесь лечить, спас их не меньше вашего. И еще много спасет, если не умрет сегодня. Смерти всех, кому он не поможет, тоже будут на вашей совести.
Плотно поджав губы, настоятель пристально разглядывал Лайсве.
И зачем она только это сказала? Их же вышвырнут!
– Ладно. Если смеешь меня корить, вот мое условие: отработай здесь неделю. Столько мне понадобится, чтобы поднять твоего товарища на ноги. Конечно, меня ты не заменишь, но хотя бы поймешь, каково это – спасать жизни, а не отнимать их. Согласна?
Лайсве вспомнила стоны, гнойные раны, тошнотворный запах и бледное лицо Микаша. Он, не задумываясь, спасал ее. Нет уж, неделю поухаживать за ранеными – небольшая плата за его жизнь.
– Согласна, – Лайсве пожала протянутую руку.
Настоятель кликнул служек. Те внесли Микаша в каморку. Ноги его уже не держали. Он сдавленно простонал:
– Не… надо.
Лайсве сжала кулаки. Когда это она его слушала?
Микаша уложили на кушетку у стола и укутали в одеяло.
Лайсве уже собралась уходить, как настоятель окликнул ее:
– Кто он вам?
– Компаньон. Друг. Благородный человек, – придумывала она.
Настоятель выспрашивать не стал.
Лайсве отвели в столовую, накормили чечевичной кашей и напоили тошнотворным зельем, чтобы уберечь от заразы. Когда знакомили с обязанностями, по ехидным ухмылкам она поняла, что ей доверили самую грязную работу. Хотели посмотреть, сколько она продержится? Что ж, она была готова.
Поначалу приходилось тяжело. Она мыла посуду, пол и ночные горшки, убирала за больными и смазывала раны. От вида искалеченных тел и запахов нечистот подташнивало, предсмертный бред вызывал дрожь, но она терпела. Труднее всего было не показывать брезгливость и сочувственно улыбаться больным. Служки наставляли, что улыбка и сопереживание утоляют боль лучше, чем любые снадобья и целительские техники.
