Любопытный опыт. Сидя дома, Лайсве никогда бы не познала эту сторону жизни: как уродливы недуги, как страшна война и что смерть порой становится избавлением от мук.
За несколько дней Лайсве привыкла и к звуку гонга, и к крикам, и к вони. Когда она переворачивала больного и видела пустой взгляд, то больше не вздрагивала и звала носильщиков. Ее душа покрылась черствой коркой, ладони стерлись до крови. Сил хватало только на то, чтобы помолиться за Микаша перед сном и зажечь свечу у статуи Вулкана-Врачевателя перед тем, как уснуть на разложенном на полу одеяле. Шести часов, как говорили целители, было достаточно, чтобы не подорвать здоровье. Лайсве различала дни по палочкам, нацарапанным возле ее постели.
Однажды она обрабатывала ожоги старой женщины, совсем безнадежной. Лайсве убирала струпья с ее кожи, очищала раны от гноя и втирала унимающую зуд мазь, стараясь не причинять боли. Эта боль отзывалась в Лайсве, хотя из-за усталости не воспринималась особо остро. Женщина подняла лихорадочно блестевшие глаза. По ее лбу катились крупные капли пота, посиневшие губы дрожали, когда она пыталась говорить.
– Я умираю? Не ври мне.
Лайсве не знала, куда деть взгляд и как лучше ответить.
– Там легче… на Тихом берегу? – не унималась женщина.
Она вспомнила призрак Айки, ее боль и ожесточение. Соврать, как ее учили, она не смогла.
– Наверное, там так же одиноко, как здесь. Но… – пересилив себя, Лайсве взяла ее за руку. – Не отчаивайтесь. Если каждый будет надеяться, когда-нибудь нашей веры станет так много, что она изменит мир, изменит всех нас к лучшему. Когда придет час завершать круг, ваша доля будет счастливее этой.
– Верю, – женщина светло улыбнулась и замерла.
Лайсве закрыла почившей глаза, вздохнула и подозвала носильщиков.
После этого случая ей не поручали обычную работу – только подводили к новым и новым больным, что просили рассказать про надежду. Ее голос охрип, голова раскалывалась, каждое слово отдавалось пульсирующей болью в висках. Немного поспав, она снова утешала и держала за руку каждого, кто звал ее. Не падать! Она вытерпит все ради Микаша!
Лайсве чудом дожила до конца недели. Голос почти пропал, горло пересохло, язык прилип к нёбу, голова едва соображала, тело двигалось по привычке будто отдельно от сознания. Ее привели в каморку настоятеля. Она почти забыла зачем, всю предыдущую жизнь забыла.
– Микаш! – молнией сверкнуло в голове.
Он сидел на кушетке, свесив ноги, и вскинул подбородок на зов.
– У тебя странный голос и шаги тоже странные. Я с трудом узнал, – он улыбнулся и протянул ей руку. Но глаза смотрели мимо нее.
– Я вылечил все, кроме зрения. Может, оно восстановится само, а может, и нет. Я слишком мало знаю о пересмешницах, – хмуро доложил настоятель.
У Лайсве не осталось сил даже на злость и отчаяние. Поругаться или деньги стребовать за невыполненные обязательства? Глупо, конечно.
Она кивнула и позвала Микаша:
– Идем. Не хочу здесь оставаться.
Настоятель закрыл ему глаза черной повязкой и вручил палку. В храме служки укажут ему путь, а дальше справляться придется самим.
Лайсве уже выходила, когда настоятель окликнул ее:
– Я наслышан о твоих успехах. У тебя редкий дар, но не стоит светить так ярко, иначе потухнешь раньше времени, – с этими словами он отвернулся.
Лайсве повела плечами.
Потухнет… Да, именно так она себя чувствовала. Впрочем, неважно.
– Ваш «друг» много интересного в бреду рассказывал. Что он простолюдин из разоренного демонами села. Звал сахарную принцессу Лайсве, не знаете такую?
– Чего только в бреду не привидится, да?
– Вы не умеете лгать. Подобная любовь ни к чему хорошему не приводит. Вы из разных миров.
– Да какая там любовь, – отмахнулась она и ушла.
Вот с Безликим они действительно были из разных миров.
Их проводили во двор и вернули пожитки. Безучастному Микашу помогли забраться в седло. Лайсве залезла на Лютика и снова взяла Беркута на привязь. Они двинулись в путь.
Конечно, лучше было бы переждать в храме, пока к Микашу не вернется зрение, но Лайсве не хотела здесь задерживаться.
Короткий осенний день близился к зениту. Солнце пламенеющим золотом укутывало землю. Было ясно и холодно. Тихо. Это помогало прийти в себя.
– Отпусти, я поеду сам, – мягко попросил Микаш.
Беркут стоял неделю. Вдруг начнет дурить? Микаш и здоровый-то плохо с ним справлялся. Не разрешить – уничтожить его гордость, разрешить – подвергнуть риску.
Лайсве попыталась дотянуться до него эмпатией, насколько хватало подорванных сил, но натыкалась на глухую стену, словно он тоже был опустошен. Беркут вел себя спокойно, поэтому она отвязала веревку от удил.
– Спасибо, – пробормотал Микаш, когда она проехала мимо и встала впереди.
Так странно, он расслабился, а жеребец будто чувствовал, что сейчас не время для баловства. Микаш гладил его по шее, распустив поводья, и позволял самому выбирать путь.
Вечерело. Лайсве искала рощу для привала, но впереди росла лишь сухая трава.
– Река близко, – заметил Микаш.
Она оглянулась. Ничего не видно.
– Сыростью тянет, – он махнул рукой в сторону. – Роща там.
