Старик провёл сухой жилистой ладонью по глазам, как бы отгоняя от себя какое-то видение, и голос его зазвучал тихо и скорбно.
– То была болезнь страшная, называлась чёрным мором. Видать, её с каким-то купеческим иноземным кораблём к нам занесло. Множество люда от неё померло. Заразной она очень оказалась. Народ, который ещё здоровый был, побросал скарб свой весь и в леса подался. В городе на острове, да и в крепости Двинской, трупов людских тогда не счесть было. Гнить они стали, смрад невыносимый пошёл, дышать нечем. Узнав о болезни той ужасной, сам князь Годислав с сыном своим Волемиром сюда прибыл. И повелел он огнём выжечь всё в округе и на островах Поднебесных тоже. Сгорели дотла города наши и посёлки, все постройки деревянные, а с ними и хлебные амбары, да и припасы, на зиму заготовленные. От пожарищ камни на стенах крепости Двинской потрескались, сам видел. Но более всего лодьи и лодки рыбачьи жалко было. Князь и их сжечь приказал. Ему-то что, сел со своей дружиной на коней, соглядатаев и прихвостней своих забрал да ускакал в стольный град дальний, в Новогород свой, а оставшихся людей на смерть лютую бросил. Что им делать оставалось? Осень уж подошла, дни ещё тёплые, а ночи холодные. – Голос старика прервался, голова поникла.
– Как же народ выжил на пепелище этом? – не выдержал Гирк.
– Спасло то, что в лесу заимки зимние у многих были, а там запас какой-никакой хранился, да на озере лодки имелись, смогли с их помощью рыбы наловить. Иначе бы тоже погибли все. Наши люди свободу любят, князей не всегда признают, с оглядкой живут, одним глазом на лес косятся. Лес-батюшка завсегда от беды спасёт, от ворога укроет, прокормит и обогреет, коли дружбу с ним водишь сызмальства, любишь и не боишься его. Ну а многие к родичам в дальние поселки ушли, на другие реки и озёра перебрались. Нет, не обезлюдел край наш, да и народился тут люд сызнова, ещё более, нежели до пожарищ тех рукотворных!
– А что же крепости те, так и брошены стоят? – спросил тихо, как бы про себя, Вран.
Но услышал его старец.
– Двинская крепость – та уж давно мхом, кустарником да деревьями поросла, никто туда не ходит. Хозяина ей нету, а потому без дела стоит. А вот на островах, бают, народу по сию пору много живёт. Это отсель туда долго плыть надобно, лодьи нужны морские, а с матёрой земли дальней можно и на лодке рыбачьей дойти.
– Что за земля такая дальняя, почему я о ней не знаю? – Гирк с удивлением смотрел на старца.
– Редко кто из наших местных жителей туда плавал. Надобности такой ни у кого не было. Я же с купцами бывал там дважды. Запомнил, что плыли мы долго вдоль берега в ту сторону, где восходит солнце. Там матёрая каменистая земля на много вёрст в море врезается. Если стоять на самом краю высокого кряжа и смотреть туда, где водная гладь соединяется с небом, то в хорошую погоду будет видна узкая полоска земли. Это и есть острова, про которые я вам в прошлый раз сказывал. Их там много. Маленьких и больших. Это им тамошние береговые люди дали имя Поднебесные, ведь они под небом виднеются. Там на самом большом из них крепость стоит, про которую ты меня выспрашиваешь. На том матёром берегу и на островах тех ещё при князе Волемире посады настроены были для караульных и для людей воинских дружинных. У них и лодий несколько было. Помню, что в крепость они часто плавали. Ну а бросил ли князь Волемир народ тот побережный и островной на погибель, то мне неведомо. Но, может, не дошёл он к ним и не пожёг посады и лодьи, забыл о них второпях, а люди береговые выжили, в крепость на тех островах Поднебесных перебрались, город заново отстроили, да там так и остались. А что? Могло так быть! Болезнь, что пришла к нам, она ведь тоже не вечная. Её ж не только огнём жгли, но и морозами лютыми изгоняли. И кто знает, добралась ли она на берег тот матёрый?
– Спасибо тебе, много любопытного нам рассказал! – Викинг посмотрел старцу в ясные бледно-голубые глаза. – А что о князе Буривое знаешь?
Улыбнулся старик в бороду.
– Ты никак решил тут свои порядки устроить, викинг? Но для этого войско большое нужно собрать, обучить его, лодьи построить.
– А вот когда мне обо всём поведаешь, тогда я, может быть, и не захочу ничего здесь менять, а тихо и незаметно уберусь куда-нибудь подальше!
