Эту свою робость перед чёрным человеком он прижёг в который уже раз сигаретой. Нет, сам он не курил. Но знал тайну, что чёрный человек курит. Как-то раз Иван долго наблюдал за попрошайкой из машины. Служба уже давно закончилась, и весь народ прошёл, даже задержавшиеся. И тут чёрный человек закурил. Он достал сигарету неизвестно откуда, словно из воздуха, как фокусник. Правда, насладиться дымом ему не удалось. В воротах забора появилась полная, а может, беременная женщина в короткой куртке и юбке по колено. На ногах у неё ботинки и колготки телесного цвета, а на голове летняя косынка, отчего казалось, что уже вовсю весна или даже лето. Женщина чему-то улыбалась всем лицом.
Попрошайка тут же безжалостно потушил свою сигарету в снег, так, словно она растворилась в этом снегу, и весь обратился к женщине, даже чуть подпрыгнул на месте. Но та его не заметила, всё так же улыбаясь, прошла мимо.
Иван не стал смотреть, что будет дальше, и сразу поехал. Случай этот примирил его с инвалидом. И лечил каждый раз стыд и неловкость перед чёрным человеком.
Больше Иван старался не опаздывать в храм. Приходил ещё до чтения часов. И конечно, никакого чёрного человека не сидело в снегу. Но, несмотря на это, Иван, подъехав, каждый раз взглядывал на место инвалида и убеждался, что того нет. Иван старался избавиться от этой, кажущейся ему постыдной привычки, но не мог. Против его воли глаза всякий раз устремлялись к ямке в бруствере дороги.
Однажды он всё-таки опоздал. Ещё паркуясь и с трудом втиснув свою машину на свободное место, Иван удивился, что уже приехало столько народу. Инвалид сидел на своём обычном месте. После недавних оттепелей ноздреватый снег бруствера весь усыпан вытаявшим песком; от заледенелых лужиц на дороге отражается и слепит солнце. Поэтому инвалид в этот раз не вырисовывался так чётко и выпукло.
Иван приостановился. Он приехал с холодной ещё дачи на маленькой неудобной машине жены. Дать ему было нечего: в кармане лежала тысяча, которую надеялся разменять в храме. Из динамиков донеслись молитвы перед чтением Евангелия. Он вспомнил, что службу перенесли на час раньше, и поспешил в храм. Благо инвалид не обратил на него никакого внимания, он слушал литургию.
Из-за праздничных торжеств, связанных с юбилеем восстановления храма, вместе с двумя постоянными священниками служил ещё один. Пройдя притвор и скося глаза в угол, Иван увидел, что исповедь всё ещё идёт. Одно это чудо заставило его забыть обо всём на свете и выдохнуть горечь опоздания. Он успел исповедаться и причаститься. Не стал оставаться на братское чаепитие в честь праздника. Купив свечи, разменял тысячу. Тут же поставил их и с лёгким сердцем вышел на улицу.
На залитом солнцем церковном дворе везде узкие дорожки ручейков, оголивших под коркой хрупкого льда песок, подсыпанный в оттепель. Иван шагал ходко, от хруста ледка хотелось идти ещё быстрее и даже как-то подпрыгивать, но он сдерживал себя. В кармане брюк то сжимал пальцами, то отпускал несколько монеток.
Вдруг за узорной решёткой кованых ворот забора Иван увидел полицейскую машину, стоявшую прямо на дороге. Она закрывала то место, где обычно сидел инвалид. Сначала Ивану показалось, что он оглох, – мигали огоньки на крыше машины, а звука сирены не слышно. Но потом он догадался, что мигалка включена, а сирена – нет.
Иван ускорил шаг, чтобы поскорее заглянуть за машину: «Прогнали или нет? Приехали разбираться?»
Инвалида не было. Костыли лежали на прежнем месте, один прямо, а другой на нём чуть наискосок, словно попытался сделать первый шаг. Коробочка тоже стояла на прежнем месте. Монеты в ней сложены аккуратными стопками с одного края. И тут Иван увидел чуть дальше по дороге большой кожаный мешок около бруствера. Из-под мешка торчала нога, единственная нога в поношенном сапоге-дутике. До этого Иван никогда не обращал внимания, что у него на ноге, почему-то отводил взгляд. Он с силой сжал монеты в кармане. Посмотрел на коробочку: деньги лежали ровными стопками, значит, только что он их уложил, и никто не успел кинуть новой монетки.
Вдруг Иван повернулся к двум полицейским, что-то записывающим:
– Кто его?! Кто его?! Он сам?! Он сам?!
– Сам.
Иван вернулся в храм. Чаепитие только началось. Все весело оживлённо разговаривали. И только по глазам священника, не глядя благословлявшего людей, подошедших к нему, Иван понял, что тот всё знает.
Коля вышел из храма и остановился. Он думал, что жизнь его после причастия резко изменится, станет другой, в мозгах что-то прояснится, но словно ничего не произошло. Так и сказал себе: «Ничего не произошло». Вспомнились, правда, слова священника из проповеди:
– Сейчас принято говорить: «Надо пойти грехи сдать». То есть это как мелочь в банк сдать. Мешает, карман тяжелит, звенит и окружающих этим тревожит. А так сдал. Только, грехи-то остаются, и последствия их остаются. Обменяют мелочь на бумажную сторублёвку. Легко, хорошо стало. Потом на тысячную…
Коля постоял немного и поплёлся к матери, надо пообедать, а дома у него ничего не было.
