– Калики перехожие.
Иногда даже у нас на Севере бывают такие жаркие дни, что не знаешь, куда и спрятаться. Думаешь только о том, чтоб стало попрохладнее. Вот и тот день был таким.
По улице шёл маленький мальчик. С ним женщина и мужчина. На мальчике лёгкая курточка, штанишки и кепка. Но всё какое-то большое и широкое. От этого он казался взрослее. Мужчина был в кожаной чёрной куртке, в джинсах и тёмных очках. Лицо красно-рыхлое. Такие лица бывают у некоторых людей, когда они обгорят на весеннем солнце, а может быть, у них аллергия на какой-то первоцвет.
Мужчина что-то рассказывал. Один раз он слишком широко открыл рот, и оказалось, что у него нет нескольких передних зубов. Но не в одном месте, а через раз.
Женщина, державшая мальчика за руку, в белом обтягивающем фигуру платье. Волосы до плеч, хорошо расчёсанные, прямые. Глаза небольшие, постоянно немного смеющиеся. Она ведёт себя совсем как девочка и говорит так же неосновательно, просто. Даже не верится, что мальчик её сын, а не младший брат.
Они заметили на другой стороне улицы большую тень от тяжёлого на вид старинного храма. Посмотрели по сторонам все по очереди: машины далеко, словно игрушечные. Женщина наклонилась к мальчику и что-то ему сказала. Мужчина тоже что-то сказал и взял за вторую руку. Они быстро-быстро, так что малыш едва успевал (хотя ему очень хотелось наступить ножкой на тень от креста, а никто этого не понимал), перешли дорогу. Здесь намного прохладнее, не хочется опять на жару и солнце. Даже туда далеко, где на площади виден перевозной ларёк с мороженым. По тротуару процокала каблуками высокая женщина, около храма накинула на голову косынку, перекрестилась и вошла внутрь.
Мальчик называл тёть на каблуках цокотухами. Он однажды случайно придумал такое слово и наверняка забыл бы его, но мать несколько раз рассказывала родственникам и друзьям про «цокотух». При виде высокой женщины все трое вспомнили это слово.
– Ма-ам, а пойдём в церковь, – протянул мальчик.
Мужчина едва заметно улыбнулся одними скулами. Посмотрел на солнечную сторону улицы.
– Вася, а зачем тебе в церковь?
– Ну, хочет ребёнок, пусть зайдёт! – вдруг вспылила женщина и сразу сама удивилась своей вспыльчивости: – Ничего ведь страшного не будет.
– В церкви вода есть, я хоть попью, – сказал Вася.
– Месяц назад у меня живот пять дней болел. Мы в церковь пришли, я воды попила, и сразу перестал. На самом деле.
– Самовнушение, – тихо сказал мужчина. Снова посмотрел на солнечную часть улицы, словно не хотел смотреть на женщину, и едва заметно улыбнулся. Сквозь тёмные очки не было видно его глаз, и непонятно, чему улыбается. Похоже, это больше всего не понравилось женщине.
– Я просто пить хотела! Просто пить! – Она топнула ножкой, её белое обтягивающее платье задралось выше колен. Она стояла, некрасиво расставив ноги, не умела красиво ходить. Мальчик запрокинул голову, скуксил лицо и хотел заплакать, мать слишком сильно сжимала его ладошку своей, вдруг вспотевшей.
Мужчина обнял женщину, загрубевшие рукава его кожанки больно коснулись её голых плечей. Она попыталась вырваться, но он не дал. Сказал тихо и обиженно, словно маленький:
– Зайдём, конечно. – Чтобы не совсем потерять солидность, добавил: – Там сейчас прохладно и лавочка есть.
Морозы в этом году на Рождество стояли страшные: под сорок и больше. Обычно в Крещение самые сильные морозы, а в этом году – на Рождество. А может, и на Крещение будут. Хотя обещали, что потеплеет. Кто его знает? – до Крещения ещё дожить надо.
Ирина Ивановна топила обе печи по два раза в день. Толку от этого было мало. К вечеру, правда, удавалось поднять столбик термометра до восемнадцати градусов. Уже это казалось победой. И каждый раз радовало. Ирина Ивановна не сразу находила термометр на стенке под часами. Термометр сливался с голубенькими выцветшими обоями. Ирина Ивановна подходила ближе и даже вела пальцем по шкале, чтобы не ошибиться. Потом поднимала глаза: девять вечера. Перекрестившись, она выключала свет и ложилась.
К утру всё тепло из дома выносило и термометр показывал пять, а то и три градуса. Поэтому цветы на подоконниках держать нельзя, и все они были составлены ближе к печке на стол, горшок к горшку, словно жались один к другому, чтобы не замёрзнуть. Сама Ирина Ивановна спала в закутке за занавеской, когда-то специально оборудованном для матери, на той же самой кровати. И каждый зимний день жалела, что когда-то не поставила вместо плиты русскую печку с лежанкой, хотя мама просила.
Дом был щитовой и, наверно, поэтому такой холодный. Боялся он и ветра, и морозов. Ирине Ивановне с мужем достался уже неновым. Всё обещали дать квартиру сначала в одном строящемся двухэтажном доме, потом во втором, но так и не дали.
