– Восемнадцать экспонатов! Перемножим на четыреста рублей. Итого… Знаете шутку про Итого? «А ему всех больше». Семь двести.
Он отсчитал Зойке купюры. Она расписалась.
– Из своих отдаю, надеюсь, что мне всё оплатят. Знаю я, Палова, что тебе деньги нужны край. Несколько деньков осталось. Я всё знаю. А вы молодцы – продолжаете род человеческий. Я всё знаю. Терапевты всё знают, но ничего не умеют, хирурги всё умеют, но ничего не знают, а патологоанатомы всё знают и всё умеют, но уже поздно. Идите давайте! Экспонаты сам наверх подниму.
Я взял дидж, и мы пошли. Прежний охранник, наклонившись над миской, хлебал чего-то. Рядом с ним стоял термос. Охранник в этот раз даже не обратил на нас внимания: сразу нажал на кнопку.
Мы снова брели по Москве, солнце поднималось и становилось жарко. Зойка отдала мне мою долю. Я прикинул в уме: на пилораме зарабатывают намного меньше. Я хотел отдать часть денег Зойке, но она не взяла ни в какую. Людей становилось всё больше и больше. Хотелось спать. Глаза мои сами по себе закрывались и открывались, и мне казалось, что люди материализуются из воздуха, когда я с трудом открываю глаза. В метро и вовсе не протолкнуться. Мне сильно поплохело. Я стоял на ногах только благодаря Зойке, и ей пришлось меня провожать:
– Куда ты с деньгами? Сейчас быстро без денег окажешься в таком состоянии. – Она говорила в самое ухо, прижав меня к стенке. – А может, и менты заберут, там то же самое. У тебя паспорт с собой?
Я глупо заулыбался и отрицательно мотнул головой.
На самом деле это и к лучшему, что она поехала со мной, а то я бы так и увёз пластиковую карточку её соседки по комнате.
Когда мы поднялись наверх, я еле отдышался. Здесь была тень, и мы долго сидели на лавочке, не обращая внимания на прохожих. Я, кажется, спал. Вдруг к нам подсел какой-то вонючий бомж и попросил покурить:
– Братан, закурить есть?
Только тут я заметил, что вся джинсовка бедной Зойки в грязи, коса растрепалась, красная резинка на кончике её лопнула и висит вниз верёвочкой, словно продолжение волос. Я, наверно, был в таком же виде, и бомж принял нас за своих.
Мы встали со скамейки и ушли. Зойка проводила меня до самого дома Пончика. Я вошёл в подъезд и дождался, пока она уйдёт, потом перегнал машину в соседний двор, поставил её в тени и лёг спать на заднем сиденье. Не знаю, сколько времени продрых, но проснулся от жары. Машина нагрелась на солнце, и нечем было дышать. Я открыл обе задние дверки и в одну вытянул ноги. Приятный ветерок побежал по вспотевшему лицу. Тут я заметил на площадке всё тех же детей, видно, они не ходили в садик. Девочка лепила куличи, а мальчик их давил. На скамейке сидела девушка, только теперь не читала, а писала чего-то. Мне стало стыдно своего присутствия, и я решился перегнать машину ещё раз. Но везде были детские площадки или жаркое солнце. Наконец удалось найти местечко под деревьями. Второй раз я проснулся ночью в прохладе и тишине. Москва жила, но где-то в стороне. Здесь же было тихо и спокойно. Первым делом пришлось пойти на разведку, чтобы узнать, как выехать на трассу. Помог мне, по-моему, тот самый утренний бомж. Он снова принял меня за своего и оказался знатоком дорог, словно всю жизнь на машине разъезжает. А может, он мечтает об этом или каждый раз представляет.
– Только тебя не посадят, можешь не пробовать, – сказал он напоследок.
Я только пожал плечами. Самое сложное было выехать из дворов. Везде стояли припаркованные машины, и я боялся их задеть в ночи. А потом всё пошло как по маслу: никаких пробок, всё по прямой и по прямой, ну почти по прямой. Мне казалось, что бомж сидит рядом со мной не пристегнувшись и показывает руками, как проехать, а в салоне от этого пахнет нестерпимо. В салоне на самом деле пахло. Москва выплёвывала меня, пожевав перед этим. Глаза, сначала уставшие в ночи от света фар встречных машин и уличных фонарей, теперь пригляделись, словно сами загорелись, как фонари, и светились, воспалённые. Выскочив на трассу, я вспомнил о деньгах в кармане, заехал на первую же заправку и залил бак под завязку. Неплохое, конечно, посещение Москвы, столицы нашей Родины. Главной достопримечательностью её оказался музей патологий. Просто замечательно. Наверно, специально для таких, как я. Да нечего было и соваться, если не туда ехал. Вообще, в Москве я один раз был, когда возвращался из армии. Правда, тогда меня из аэропорта провезли на такси до вокзала, и я ничего не видел.
Оставалась последняя точка моего путешествия, или, как говорит Паша, крайняя. Парашютисты никогда не говорят: «последний прыжок», а всегда говорят: «крайний». Я мчал по ночной трассе, не вполне уверенный, что еду в нужном направлении. А сам выжимал из машины всё, что мог. Она гудела, дрожала, тряслась, и казалось, что вот-вот развалится на запчасти.
