Было уже далеко за полдень, когда я снова оказался на дороге. Посмотрел на рыбу, на суковатых людей, толкнул рукой шлагбаум. Он оказался закрыт на ржавую цепь, хотя замок новый. Шлагбаум от моего толчка прошёл весь свободный ход, чуть звякнув, натянул цепь, потом вернулся к моей руке, со скрипом, словно жалуясь или показывая этим всхлипом-скрипом, что его не пускают вольно.
Я сел на шлагбаум верхом и покачался из стороны в сторону. Зря, конечно. Все шорты и руки замарал в ржавчине. За шлагбаумом, заросшие кустами, полуразвалившиеся домики. Вдоль дороги одичавшие яблоньки с мелкими яблоками, ещё какие-то ягоды. Всё оплетено хмелем. Пахнет затхлостью. К развалинам домов в траве и хмеле протоптаны дорожки. Они похожи на звериные, но их сделали люди: в одном месте валяется обронённый обломок доски, в другом – кусок рубероида. Вот так рай, рай в шалаше. В детстве я всегда думал, что есть такой специальный шалаш, в котором рай. Вот эти домики, наверно, и есть тот шалаш, не хватает только гипсовой скульптуры. Мне рассказывали, что однажды такую видели в каком-то заброшенном пансионате. Без головы. Рука кверху поднята, вещает, а кажется, что на голову показывает. «Где она?!» – хочет крикнуть, а не может. В одном месте прямо у дороги сложено из строительных красных кирпичей с отверстиями что-то вроде маленькой печки. На ней солдатский плоский котелок и весь закопченный эмалированный чайник. О, видимо, был раньше белого цвета. Крышка светлая, с одного бока заметно нарисованное яблоко. Не хватает только нескольких ребят в форме с ложками наготове.
И вдруг мне стало совсем плохо. Голова закружилась. Вернее, всё вокруг закружилось и зашаталось. Не знаю, как я не упал. В висках колотит, да так громко, словно вокруг гром гремит. В таких случаях надо сразу закрыть глаза и представить, что земля совершенно ровная, не шатается, не вздымается вверх, как эти горы вокруг. Если представить и будешь идти по ней, то ты спасён. Вскоре домики кончились и стало легче дышать. Горы словно раздвинулись в стороны. Все они здесь поросли невысокой сосной, поэтому сильно пахнет смолой и хвоей, как живой, разомлевшей на деревьях, так и прелой, рассыпанной по земле. А впереди уже широкое пространство и чувствуется море. Над ним особый цвет неба и воздуха. Такой бывает над пропастью. Цвет едва голубоватой тюлевой занавески. Кричит чайка, это очень похоже на скрип шлагбаума, и мне кажется, что я всё ещё качаюсь на этом шлагбауме. Воздух насыщенный, густой. Слышны всплески набегающих на берег волн. Море дышит, оно широко блестит на солнце, всё в движении, кажется, только для того, чтобы ударить в берег да наделать немного пены, наверно, приятной, мягкой на ощупь. Пляж, накалённый солнцем, галечный, вернее, даже каменистый, ведь не может быть галька с кулак. На пляже воткнуты два полосатых грибка, бегают дети, на полотенцах и покрывалах лежат и сидят взрослые. Несколько человек в море. Одна женщина залезла в надувной круг, качается на волнах. И все они совершенно голые, только на ногах сланцы да у некоторых на голове повязки и солнечные очки, загар на теле равномерный шоколадный. Три-четыре из них щеголяют подсветлёнными задами.
В стороне от всех, на большом валуне сидел парень в брюках, в рубашке с рукавами, в белой повязке на голове, и я пошёл к нему. Сел рядом. Нагретый солнцем камень прожигает даже сквозь шорты. Это как русская печка.
– Здорово!
– Здорово!
Когда он повернулся ко мне, я увидел, что узкое красное лицо его всё в бисеринках пота. Рубаха мокрая местами, а сам дышит тяжело. Повязка на голове – это всего лишь его собственная футболка, но в ней он похож на бедуина.
– Ты чего в одежде?
– Протестую.
– А чего отдельно сидишь?
– Ну, как-то неприлично сидеть в одежде рядом с ними.
Я посмотрел на голых. Им, по-моему, было совершенно наплевать на этот протест. Даже если бы я присоединился, ничего бы не изменилось. Я расчехлился и стал играть. Дидж даже в чехле нагрелся, а на солнышке нагревался всё сильней и сильней, и вскоре невозможно его стало держать в руках. С одного бока к нам собрались шоколадные дети разного возраста. Когда я, с выпученными глазами и открытым ртом, буквально уронил на камни накалившийся дидж, они дружно засмеялись и запрыгали на месте. Такого цирка они, наверно, давно не видели.
– Ну, на самом деле у меня всё на солнце сгорело. Тяжело, не могу, – обратился вдруг ко мне сосед по камню. – Меня Рома зовут.
Дети опять убежали к родителям, словно Рома чумной и с ним разговаривать нельзя. Солнце жжёт, калит, но между тем и расслабляет, разнеживает, поэтому уходить совсем не хочется, а хочется лечь и лежать. Один воздух чего стоит, словно кальян.
спел Рома, посмотрел на меня и добавил: – Но море, как говорится, не водка, много не выпьешь.
