И он точно пошёл, слышны были только его удаляющиеся шаги. По камням хорошо слышно. Кажется, что уже море нашло на меня и я в его волнах, тёплых, лёгких и полупрозрачных. Такое море изображают на сцене с помощью тонкой колеблющейся ткани. И только редкие крики чаек будоражили.
Я и не думал, что солнышко так быстро и сильно может ударить по голове. С другой стороны, моя голова не очень крепкая. Мне вообще париться в бане нельзя и загорать нельзя. Кто поднял меня под обе руки и унёс в тень, я не разглядел. Правда, помню, что дидж мой одним концом тащился прямо по камням и это меня сильно злило. Успел ещё заметить, что дикарей на пляже стало намного меньше. Меня посадили под толстой сосной, сняли рубашку, намочили её водой и положили мне на голову. Помню, как капли побежали по спине, по лицу и наконец удалось разлепить глаза, чтоб не закрывались, чтоб не смотреть сквозь ресницы. Рядом уже никого не было. Я сидел на земле, раскинув ноги в стороны. Земля – не то серый песок, не то пыль, усыпанная сосновыми иголками. Капли воды, упавшие на неё, тёмные, словно вздулись. Мои ноги показались мне длинными-предлинными. Носки кроссовок далеко. С пляжа уходили последние дикари, они, видимо, тоже не любили самой жары. Я сидел как идиот: с дурацкой блаженной улыбкой на лице, с приоткрытым от удовольствия ртом. Даже видел себя со стороны. Но именно в этот момент я понял, что за счастье быть идиотом. Я стал понимать Мышкина Достоевского, когда с ним случались эти приступы. Высочайшее счастье смотреть на широкий простор моря, на каменистый пляж. Меня как будто даже немного приподняло над землёй, я был в лёгком полёте, а звуки приглушённы: и всплески набегающего на меня моря, кажется, несущего свою влагу прямо в открытый рот, и вскрики чаек. Кажется, все эти звуки я не слышу, а они касаются моих ушей, немного их гладят. По этим касаниям я определяю звуки. Так и картинки перед глазами. Я их не вижу, а чувствую прикосновения ко лбу. Вдруг я вспомнил, что надо идти обратно в горы к Женьку. И так мне не захотелось этого! Я даже заверещал от страха, когда меня потянули обратно к земле:
– Не-хо-чу!!!
Тут в затылке что-то отпустило, ушло по спине вниз. Я почувствовал, что стал прежним, легко поднялся на ноги, чтобы оглядеться. Осталось, правда, одно ощущение: словно меня разобрали на части, смазали и собрали заново. Дикари все были на ногах и смотрели в мою сторону. Видимо, я их здорово напугал своим криком. Когда они только вернулись на пляж? Рядом со мной сидел Рома. Он, наверно, до этого лежал, а потом вскочил: на земле осталась скомканная куртка, служившая подушкой. Вид у Ромы, наверно, такой же, как только что был у меня: улыбка идиотская, рот приоткрыт. Может, это вообще заразное.
– Ну ты даёшь, – сказал он, – щас эмчеэсники из Москвы прилетят на твой крик.
Вместо эмчеэсников прибежало несколько дикарей из леса. Они почему-то были одеты. Впереди всех торопился черноволосый парень с густой кудрявой шевелюрой. Он опирался на палочку, а правая нога предательски подламывалась. Парень приковылял прямо ко мне, смотрел в упор, но словно не видел: глаза его за толстыми линзами очков глядели в другую сторону.
Рубашка на моей голове уже подсохла, и я надел её, как полагается, на тело.
– Певец и музыкант, пробует свои связки, – пошутил Рома. – Всё нормально.
Когда они ушли, он сказал:
– Ну, ты, конечно, меня поразил. До глубины души. Есть хочешь? Я даже проголодался.
– Хочу.
Рома взял свою куртку, отряхнул от иголок, я поднял с земли рюкзак и дидж, и мы пошли. Палатка его оказалась совсем недалеко, метрах в ста. Да и то это была не совсем палатка, а биви. Сейчас, правда, спальник был вытащен наружу, а сама биви завалена на сторону – просыхала.
У Ромы оказалась в запасе отличная тушёнка. Причём такая, которую не надо вскрывать ножом, а можно потянуть крышку за кольцо. Мы съели по одной, закусывая хлебом, потом ещё по одной. Запили всё это чаем. Стало совсем хорошо.
– Многие здесь не едят мяса, вегетарианцы. А я этого не поддерживаю, – сказал Рома, зевая. – Ну конечно, жара и всё такое. Но ведь совсем неплохо, правда? Вообще, тебе надо озадачиться, где будешь спать, скоро ночь. Я бы мог, конечно, уступить тебе своё место. Но тогда где буду спать я? Так что думай. А сейчас давай поспим. – И он получше улёгся на спальнике, подоткнув под голову всё ту же куртку. По правде говоря, меня тоже клонило ко сну, и я лёг. В этой его биви мне ночевать совсем не хотелось, она мне почему-то напоминала гроб.
