А он в форме и даже с беретом. Памятник стоит почти на самом обрыве. И если земля осыплется, то полетит вниз. Море уже хорошо видно, кое-где бьются белые барашки, волны стали гулять норовистее. Слышен шум прибоя. Я зацепился рукой за памятник и посмотрел с крутизны вниз. Белой каймой пены касалось море галечного берега. И мне всё казалось, что оно не набегает на него, а, наоборот, убегает, а убежать не может. Хотя какой это галечный берег, там внизу, наверно, огромные валуны. И только сверху они кажутся маленькими. В голову пришла кровь, и стало нехорошо. Я опёрся спиной о холодный ещё памятник, конечно, не со стороны пропасти, и стал играть. Всё уже ждало сам выход солнца. Но ждать пришлось долго. Оно появилось не вдруг и ярко, а лениво, в мареве облаков, словно глазок желтка в яичнице.
К обеду тучи разогнало, и они виднелись только далеко-далеко. Но море не утихало: хоть и не сильно, ударяло по берегу дружескими пощёчинами тренера, взбадривающего борца перед поединком. На горе между деревьями гулял ветерок, поэтому было не так жарко, как вчера. Откуда-то издалека слышны время от времени детские крики. И мне всё хотелось вскочить и побежать туда. Словно там играют в футбол. Мы в детстве часто играли в футбол за старым Домом культуры. У нас в городе был свой городской стадион со свободным входом. Но нам почему-то больше нравилось играть за Домом культуры. Наверно, потому, что днём на стадионе занимались команды, а вечером в любое время могли выгнать старшие ребята.
Пока я сидел у камня, мне всё казалось, что этот Глеб, которому поставили памятник, погиб прямо здесь: упал и разбился. А вовсе не где-то далеко. Был сожжён прямо здесь и развеян над морем…
– Нет, я бы не хотел быть развеянным по свету – теперь, когда нашёл душу.
И я отделился от камня, поднялся и пошёл, а он, написанный на граните, остался.
Шоколадные дикари безмятежно грелись на солнышке. Было, правда, несколько вновь приехавших. Их тела едва загорелые, а на месте снятых плавок – бледные. Эти новенькие были какие-то невероятно активные, то и дело вскакивали, бежали к морю и ныряли в волны. Один из них, высокий мужик, каждый раз при этом взвизгивал тонким девичьим голосом или даже скорее детским.
В тени под соснами сидел Рома. Рядом криво собранный рюкзак и охапка каких-то палок. Он обрадовался мне:
– Ну что, ещё по одной?
Я вспомнил вчерашнюю тушёнку и согласился. Сегодня, конечно, не так жарко, хотя солнце палит. И всё из-за ветра. Правда, и волны большие. Они с шумом набегают на берег и даже чуть заворачиваются перед самой своей гибелью, словно разевая пасть: «У-у-у-у-хам!» И опять ничего не откусила. «У-у-у-у-ха-ам!» Камни на пляже крупные, не по зубам таким волнам.
– А это у тебя что за палки? – спросил я сонно. Во рту всё ещё вкус тушёнки, и даже в зубах застряло несколько волокон мяса.
– Да вот жалко оставить, да, наверно, не повезу, – оживился Рома. – Это всё принесло после шторма. Я насобирал интересно изогнутых веток и бамбук. Откуда здесь бамбук – это, конечно, тайна. Наверно, с какой-то реки принесло. А мне всё казалось, что из морских глубин, что там где-то, знаешь, подводное царство. Чего только не было: огромные пни, коряги, стволы деревьев, обвитые лозой винограда, как змеями, кусты. И вся полоса прибоя в морских или каких-то водорослях, которые резко пахнут. Волны вместе с пеной вышвыривают всё это на берег, а берег отталкивает, не сразу принимает. Вот тогда я насобирал, мини-ножовкой опилил аккуратненько. И вовремя это сделал. Потом дикари всё стащили в кучу и сожгли. Полночи горело, море огненным светом красило.
Рома заметил, что я поглаживаю рукой ровные спилы сучков на бамбуке.
– Ты выбирай, что тебе надо, всё равно сожгут.
Я выбрал две бамбучины: одну тонкую – для посоха, другую в рост человека и с руку толщиной – для диджа.
Бамбучины пахли морем, песком и своей высохшей плотью.
– Слушай, как тебя звать? Извини, конечно.
– Толя!
– Толя, а поехали со мной. Чего тебе тут делать? За мной сейчас моторка придёт. Поехали. У меня машина. Я в Москву еду, тебя увезу. В прошлом году приезжал – всё нормально. В этом году приехал – тоже всё нормально. А сейчас обгорел немилосердно. Даже знобит немного. А знаешь, что первое сгорело – ступни. Не намазал кремом – и готово. А потом был полный расслабон. Поехали!
В самом деле, чего мне тут делать. Это был реальный шанс легко добраться до Женька и забрать свой паспорт, который сдуру там оставил. Я покосился на облюбованные мной бамбучины.
– И их бери, увезу. Мне не нужны. Я ведь православнутый, захожатый храмов. Разругался, разуверился. Жил сначала на стоянке, потом дикарём. А тут солнышко мозги подплавило, подправило немного – решил вернуться.
Вскоре пришла моторка. Мы по пояс замокли, забираясь в неё. Водитель, мужик в оранжевом жилете, подхватывая нас, всё торопил:
– Скорей! Скорей!
Видимо, он боялся волн, а может быть, по такой погоде запрещено плавать.
