Пообедав, ещё долго смотрел в окно, но почти ничего не мог там увидеть. Мне всё казалось, что вижу какой-то фильм, причём прокручиваемый в обратную сторону. На одной из станций ко мне подсела высокая, от этого немного нескладная, девушка. Когда она стала пристраивать свою сумку на колёсиках под стол, я встал и ушёл.
В купе нарвался на жёсткое выяснение отношений. Бородач, побивший все рекорды по бесперебойному сну в любых обстоятельствах, сидел внизу и тонким противным голосом что-то выпрашивал у жены. Та не давала. Я вернулся в проход, чуть-чуть отошёл в сторону, опёрся о поручень и снова стал смотреть в окно. За дверью темпераментная северная женщина сразу повысила голос. Тут я впервые в жизни увидел начало и конец поезда. Это удивительно. Я прижимался к стеклу то левой щекой, то правой. При этом то, что мелькало прямо за окном, пробегало мимо какими-то полосками, бороздками. Мне всё казалось, что и я могу изогнуться дугой, как поезд. Через несколько минут ситуация повторилась. Долго ещё после этого ждал, но безрезультатно. В купе уже давно всё затихло. Я заглянул: женщина лежала лицом к стенке, мужчина сидел за столом, на котором литровая пластиковая бутылка прозрачной жидкости и домашняя фарфоровая чашечка с оранжевыми цветочками на белом фоне. Я забрался на свою полку и от безделья скоро уснул. Проснулся уже в темноте. Полежал подремал, когда бока намяло, спустился вниз. Опять горят только ночники. Муж и жена сидели друг напротив друга. Женщина сцепив руки на груди. Она всё глядела в темноту окна. Бутылка почти пуста. Лицо бородача морщинистое, побагровело, а может, это так кажется из-за освещения. Спустившись, я сел на что-то, передвинулся. На постели кучкой лежали смартфон, паспорт, билет, какой-то пропуск и наручные часы Олега.
Бородач обрадовался мне, пригнулся поближе. Он показался мне совсем не пьяным. Только вот лицо багровое и словно расплывается или дрожит. Кажется, ударь по такому лицу, и оно загудит, как гонг.
– Друг, слушай притчу, – он поманил пальцем, чтобы и я пригнулся к нему через стол.
Жена вдруг стукнула по этому столу кулаком. Бородач внимательно посмотрел на неё, скосив глаза, но всё-таки стал рассказывать:
– …Когда Всевышний раздавал земли, одним народам он отдал жаркие страны с буйной растительностью и тёплым морем, другим – холодные снежные страны, искрящиеся серебром, третьим – высокие горы, уходящие в небо. А к абхазцу в это время пришёл гость, и он опоздал. Верный своему гостеприимству, угощал и развлекал гостя.
Когда же он пришёл, Всевышний сказал ему:
«Ты опоздал. Все земли я уже раздал. Ты, наверное, был с женщиной, и она задержала тебя?» – «Нет». – «Тогда, может быть, напился чачи и не стоял на ногах?» – «Нет, я не бываю пьян». – «Где же ты был?» – «Ко мне пришёл гость. Я не мог его оставить. Угощал и занимал разговором».
Тогда Всевышний сказал:
«Ты мне нравишься. Я вспомнил, остался у меня один райский уголок. Там есть и тёплое море, и плодородные земли, и высокие горы, на которых серебрятся снега. Я дам его тебе, живи и трудись на нём. До времени я не буду строг к твоим потомкам».
А землю эту в честь абхазца назвали Абхазией.
Бородач долго молчал, словно слушая перестук поезда и вспоминая, что он только что говорил, и, видимо, вспомнил:
– Абхазия – рай. Но какой же это рай, если там была война, если там стреляют? Сейчас это курорт, живёт туристами. Такими, как мы с тобой. А так нищета и разруха. Экскурсовод болтал, что война много уничтожила и разорила. Контакты о поставках продукции прерваны, поэтому трудно. Правда, «абхазцы не унывают и надеются на лучшее». – Он посмотрел в темноту окна, куда уже смотрела женщина. Вслед за ним посмотрел и я.
Веки мужика время от времени сонно закрывались, и тогда морщины на лбу почему-то были видны отчётливее. В равномерных толчках поезда я вдруг уловил на доли секунды самую настоящую невесомость. Пришлось прижаться спиной к стенке.
– Но почему в нашей стране, в наших деревнях то же самое? – продолжил противным раздражающим шёпотом бородач. – Там тоже была война? Разве может быть райским уголок среди разрухи и войны? Разве может? Но потом я спустился в пещеру и понял: вот она, настоящая Абхазия. Внутренняя… В эту пещеру спустился тот великий абхазец, на канате, в неизвестный провал, и увидел чудо гор, внутреннее чудо. Неужто у нас нет таких провалов и щелей, трещин, морщин? Правда, пещера открыта ещё при Советском Союзе, в шестидесятые годы. А со времён войны прошло тринадцать лет. И всё разруха. Так где же Абхазия, где внутренняя сила? – Многозначительно замолчал, а может, уснул.
Поэтому каждый раз особенно неожиданно было, когда он снова начинал шептать безо всякой подготовки:
