Вслед за начальницей гуськом вошли практиканты. Вообще-то на практику они попали в котельную как слесаря-сантехники. Но до слесарных работ и слесарных инструментов дело не доходило. Их кидали на все недоделки.
Два высоких (они были чем-то похожи, может, длинными волосами до плеч) остановились сразу, а коротышка пошёл за Витальевной как привязанный.
– А здесь курить можно? – сказал он, принюхиваясь.
– Что?! Курить?! Курить?! – закричала Витальевна. – Курить! – Она задыхалась. – Нельзя курить. – И зло посмотрела на Сашку.
Потом прошлась вдоль по залу несколько раз и вдруг сказала совершенно спокойно:
– Короче, задание такое. Кроме чёрных стульев, надо расставить кресла на сто двадцать мест. Расставляем ровными рядами, так, чтоб людям любой комплекции было удобно пройти. Оставшиеся кресла спускаем на второй склад.
– Чего? – Лицо Огурца из весёлого превратилось в такое неприятное, что хотелось отвести глаза. Худой, в своей грязной робе, он словно выражал общее недовольство.
Володя Миронов, выдохнув, просто сел.
– Приказ начальства.
Андриана Витальевна ещё несколько раз повторила, что надо сделать, упирая на «сто двадцать, кроме чёрных» и «все остальные кресла унести во второй подвал».
После её ухода начавшие что-то делать мужики уселись и сидели минут пять. Только вертлявый коротышка всё ходил по залу, всё что-то рассматривал, приподнял несколько раз за край секцию кресел. С улицы доносились шум проезжающих машин и крики ворон. Свежий воздух, проникавший через окно, растекался по залу струями. Хотелось ловить эти струи носом, хватать ртом и дышать. Из столовой этажом ниже пахло чем-то жареным.
Распределились по двое: Сашка и Володя Миронов, Сан Саныч взял себе в напарники коротышку. Сашка отсчитал нужное количество кресел. После этого пришлось освободить задний конец зала, где кресла грудились одно на другое. Теперь кресла стояли в холле, в коридоре, на лестничной площадке, по-разному повёрнутые друг к другу.
Ряды расставили быстро и так широко, что между ними вдвоём можно было под ручку пройти. Но два ряда не влезло. Пришлось сдвигать обратно, делать проходы эже. И теперь Огурец, во время обеда успевший выпить, плюхался на каждую вновь установленную секцию кресел, задирал ногу на ногу:
– Удобно! Удобно!
Невесело ему стало, когда отнесли несколько кресел вниз. Его мотало из стороны в сторону. Правда, непонятно, что так действовало: алкоголь или усталость.
Сначала перекуривали после трёх ходок, потом после двух, а потом после каждой.
– Давай! Давай!
– Осторожно! Не пихай.
– Разворачивай. Разворачивай.
– Выше поднимай.
Выкрики мешались с топотом и шарканьем ног, с сопением. Особенно тяжело было поворачивать на лестничной площадке, чтоб не поцарапать стен.
Сашка часто бегал «покурить» и возвращался весёлым. Улыбка на его красном лице тянулась к ушам. Он уже в который раз расспрашивал практикантов:
– Так вы где учитесь?
– В политехе на слесарей.
– Так это в нашем? А до этого где?
– В двадцать седьмой школе.
– Так это же дурка. Тьфу! Спецшкола.
– Ну да.
– Вы же нормальные?
– Ну да.
Оказывалось, что такой «нормальный» класс последний. Теперь набирают только действительно умственно отсталых. Коротышку Степана за плохое поведение отдали в школу родители. Самый высокий – Коля – не хотел учиться, а длинноволосый, длиннорукий Конь (Конев) напросился сам.
– Мать говорит: «А чего? Мне даже удобнее. Только через дорогу перейди. А то езди на трамвае за две остановки».
Судьба ребят была уже решена. Им можно учиться только в двух ПТУ на определённые специальности. И никакого высшего образования. Устроиться на работу практически невозможно.
При рассказе ребят Сашку особенно забавляло, что Сан Саныч вдруг начинал плакать.
Володя несколько раз пытался остановить разболтавшегося Огурца, по своей привычке кладя ему руку на плечо. Но тот только недовольно скидывал руку.
– Значит, не берут на работу?
– Нет. Старшие рассказывали: очень трудно устроиться. Мы хотели к вам в институт. Говорят, что после нашей школы нельзя.
Сан Саныч когда-то учился в этой школе. Он начинал плакать сильней.
– Как нам было весело там, как мы резвились! – проговаривал иногда или шептал: «Это мама подписала давать таблетки», «Теперь каждый день прощения просит».
И когда он тихо, почти беззвучно, плакал, было непонятно, вспоминает ли он школу, жалеет ребят или горюет о своей судьбе. В институте знали, что Сан Саныч давно не хочет делать осенних и весенних профилактических уколов. Самым близким своим знакомым он иногда говорил на ухо: «Меня залечили».
Все кресла за день перенести не успели. Хотя пришлось задержаться минут на сорок, чтобы освободить лестничные площадки и коридор. Задерживало ещё и то, что кладовщик каждый раз медленно приходил из основного склада и медленно открывал замок и дверь. Места внутри оказалось мало, и приходилось ставить секции стоя боком одна к другой. Худой длинноволосый, длиннорукий Конь так устал, что садился на кресла каждый раз, как только их ставили, чтоб перехватиться. Длинные его руки, казалось, ещё вытянулись.
– Коня заездили! – кричал Сашка.
