Первый. Дело серьезней, чем кажется. Если он останется в отделе — он его развалит… Надо решать: он или коллектив?
Четвертый. Что страшного? Парень-то дельный. Пусть остается. Эх, мне бы его уверенность! Начать бы все сначала, а?
Второй. Чего там спорить — решим голосованием. Кто за то, чтобы он остался?
Четвертый. Я «за». (
Второй. Ну вот, все ясно. Объясним помягче, что, дескать, коллектив против, и точка.
Пятый и девушка возвращаются к столу.
Экран погас.
Я смотрел на сотрудников. Еще в полутьме зала я видел — многие из них узнавали ситуацию, перешептывались, но сейчас все как один молчали. Минуту, другую…
Это молчание уже становилось тягостным и неприятным.
Первым, как ни странно, заговорил снова Городецкий, тот «забитый», тихий аспирант, который по всем анкетам и признакам находился на «периферии» Отдела. Я никогда не слышал его выступлений ни на семинарах, ни на «паноптикумах». А тут его рвение удивляло еще и потому, что он пришел в Отдел после «той» истории и ничего конкретного, кроме разноречивых слухов, о происшедшем не знал. Это был типичнейший человек-исполнитель. И вдруг — на тебе, такая активность! Казалось, он впервые в жизни обрел наконец трибуну для высказывания своих взглядов.
— Очень реальная ситуация. Тут все понятно — они пришли к такой жизни, что стали вариться в собственном соку. Новых идей не стало. А тот предлагает какой-то вариант. Но дело в том, что от него ничего не зависит, а зависит от руководителей Отдела, которых это все не устраивает… Все же идет нормально: отчеты, диссертации… А этот человек предлагает вполне разумные вещи: разбиться на группы. Работа в общем коллективе как-то скрывает личность, все усредняет.
Вот оно в чем дело — Городецкий преломил этот тест сквозь свои боли, свою горечь и неудовлетворение. Ему очень хотелось выступить первым, но сначала он не знал, о чем говорить, — стал пересказывать сюжет, и вдруг — вырвалось наболевшее, обида за собственную незаметность, «исполнительность», малую роль в научной жизни Отдела. И ведь так четко заметил то, что в тесте было расплывчато, — ответственность руководителя!
Но почему так упорно молчат остальные?
После его выступления наступила долгая пауза. Неужели обсуждение пойдет в сторону абстрактных фраз? Неужели они сделают вид, что не узнали ситуацию? Как обидно! Но вот Михмих поднял голову, замялся и начал говорить:
— Лично мне мешают говорить на эту тему воспоминания. Это похоже на то, что у нас как-то произошло в Отделе. Напоминание… Да. Но не совсем так это было… И когда я пытаюсь говорить о том, что случилось, мне кажется…
Михмих запнулся и замолчал. И отвернулся, не желая больше участвовать в разговоре. Вот так штука! Только-только началось настоящее и тут же оборвалось. А я так надеялся именно на Михмиха, его прямоту и совестливость. Видимо, ему мешают говорить не только воспоминания, а нечто другое, глубоко личное, иначе бы он так не взволновался… И все же он своим волнением подтолкнул лавину. Слово взял математик Яша, который все предыдущие тесты только посмеивался, поглядывал иронически на говорящих и спорящих:
— Да, в свое время нечто подобное случилось у нас. Но я скажу — человек тот далеко не новатор и никуда не рвался, просто скверный характер, хотя и способный, хороший работник. Но, повторяю, никуда он не звал и никакой перестройки, собственно, не требовал. И если большинство отказалось с ним работать, это что-то значит. Значит, здоровый коллектив!
Большинство? Напомню, что Яша был категорически против пребывания Икса в Отделе. Но почему он стал противником — только из-за «скверного» характера Икса?
