Обмениваясь случаями со своего участия в различных ток-шоу и смеясь, они оба выпили по две полных порции алкоголя, а затем Норин выведала у бармена, что в заведении был открытый для посетителей внутренний дворик и предложила перекочевать туда — на свежий воздух, где она могла бы закурить. Они протискивались сквозь уплотнившуюся толпу, когда снова заиграла старая итальянская песня, и Том, шедший впереди, остановился, повернулся и, схватив Норин в охапку, утянул танцевать. Они выглядели так несоответственно друг другу: Норин в широкой ленивой одежде и кедах и он в туфлях, брюках и белой рубашке с расстегнутым воротником и подвернутыми рукавами — последней сносно чистой одежде, оставшейся в поездке. Но в то же время так неотличимо в разномастности прочей массы посетителей и так гармонично в слаженности танца. Джойс мягко поддавалась, доверяя вести себя и искренне наслаждаясь. Она вскидывала руки вверх, иногда играла с собственными волосами, иногда смыкала пальцы в замок над головой, иногда закидывала на плечи Тома; ведомая она то раскручивалась в сторону, то прижималась к нему, и тогда его окутывало сладко-фруктовым запахом её волос и горьковатым алкогольным дыханием.
Хиддлстон написал ей, как только размашисто подмахнул заверенный его агентом контракт со студией «Тачстоун пикчерз» на съемки в фильме «Шантарам» и ещё с полдесятка дополнительных соглашений. Он вышел из офиса Кристиана Ходелла, достал из кармана телефон и набрал сообщение прямо на ходу, не глядя перед собой или под ноги. Это был настолько искренний порыв, что он не успел этому удивиться и позже не пытался найти разумное объяснение. Ему просто было невероятно хорошо в компании Джойс, и желание это повторить возникло таким сильным и естественным, что он даже не задумался ни о том, что мог вести себя излишне навязчиво, ни о том, что Норин могла его неверно понять. А теперь он понимал, что ему и не следовало ни о чем из этого беспокоиться — она поняла его так, как он имел в виду, и приняла его приглашение легко и весело, будто в какой-то степени даже ждала этого. Они выкроили под встречу единственный совпадающий вечер — когда после съемок у Норин было несколько часов и возможность на следующее утро отоспаться, а у Тома были свободные сутки между Комик-Коном и самолетом до Белфаста с пересадкой в Манчестере. И они оба были настроены хорошенько оторваться.
Во внутреннем дворе, небольшой обнесенной высокими кирпичными стенами площадке с разбросанными по искусственной траве креслами-мешками и крохотным фургончиком из 50-х вместо бара, они заказали ещё выпивки. Бармен подал им по два шота Камикадзе, и они наперегонки опрокидывали в себя разбавленную ликёром водку, когда рядом с ними возникла девица в неоновом парике и с кроличьими ушками.
— Приве-е-ет! — прокричала она и пошатнулась на высоких каблуках, Том рефлекторно подхватил её локоть, чтобы придержать. Девушка кокетливо ему подмигнула и продолжила: — Вы ведь те актёры, да?
Норин, закуривая сигарету, помотала головой.
— Нет, извините, Вы нас с кем-то путаете. Он страховой агент, а я медсестра в стоматологическом кабинете.
Девица в желтом парике растерянно заморгала, потом нахмурилась, потом рассмеялась.
— Вы те актёры-ы-ы! — протянула она, поднимая руку и наставляя на Тома палец. — Ты тот бог-очаровашка из «Марвел», а ты та стерва из «Судеб и фурий», да?
Она говорила слишком громко, чтобы её слова неразборчиво терялись в музыке, а потому многие — даже в дальнем углу дворика — начали на них оборачиваться. Том заметил, как двое каких-то парней переглянулись, кивнув друг другу, отставили бокалы и поднялись со своих мест; а в компании у бара кто-то сверился с телефоном, толкнул друга в плечо и показал в их с Норин сторону. Им пришлось бежать, а кроличьи ушки крикнула им вслед:
— Но вы же англичане, правда? Ты Том… как там тебя?!
Они протолкались сквозь бар — Том шел впереди и крепко сжимал руку торопящейся следом Норин, протиснулись сквозь выстроившуюся на вход очередь и побежали вниз по улице. Добежав до конца квартала и повернув за угол, к парковке почтовых фургонов, они замедлили шаг и рассмеялись.
— Ну что, Том Как-там-тебя, полноправный король чего-то там, куда дальше?
— Йотунхейма.
— В Йотунхейм?
— Нет, король Йотунхейма. Там холодновато и путь неблизкий.
Они снова расхохотались. Норин нагнулась и уперлась руками в собственные колени, всхлипывая и сотрясаясь в судорогах смеха почти беззвучно, а затем вскинула голову и посмотрела на Тома серьезно, как-то прицельно и словно внутрь.
— Тебя не бесит, что — чем бы ты ни занимался, сколько бы души ни вкладывал в другие проекты — всё равно остаешься богом-очаровашкой из «Марвел»?
— Я люблю Локи, — торопливо ответил Том. — Люблю быть Локи.
