Йозеф Рудольф очень скромно представился как некогда безупречный сотрудник министерства, потом рассказал о своих знакомствах с целым рядом лиц. Под конец он сказал:
— Господин Гегенман, я охотно окажу вам содействие в организации встреч и как переводчик, но что касается отбора и перевода статей, интересующих вас в наших специальных журналах, никаких обязательств я взять на себя не могу. Это гораздо более сложная работа, чем та, которую я делаю для господина Шерппи. Но я могу вам рекомендовать одного моего доброго знакомого, который сможет выполнять эту работу вполне добросовестно.
— А что это за человек?
— Как я уже сказал, мой хороший знакомый. Его зовут Бедржих Видлак, работает он экономистом в «Стройимпорте».
— Прекрасно, господин Рудольф, я согласен. Буду вам признателен, если вы познакомите меня с этим господином.
— Это не проблема, господин Гегенман. Сегодня, я ему позвоню, а завтра вечером мы можем встретиться…
На следующий день Гегенман убедился в том, что Рудольф действительно отличный организатор и хороший переводчик. Они сходили в иностранный отдел Союза чехословацких журналистов, где Рудольф с должным тактом и уверенностью договорился о том, что уже в ближайшие дни Гегенман будет принят одним из руководителей государственной плановой комиссии. К вечеру он познакомил западногерманского журналиста с Бедржихом Видлаком.
Уходя из кафе «Альфа» после встречи с Видлаком, Вернер Гегенман был убежден в том, что в лице этого человека он нашел своего второго Михала Шнелля.
И опять было летнее солнцестояние. Но на календаре был уже 1968 год.
Вилла «Розмари», как всегда вечером в этот день, сияла тысячью огней. Сияла и хозяйка дома Розмари Кейтель. Собственно, в хорошем настроении пребывали все, кто пришел сегодня в этот дом. Даже Ганс Крюгер оставил за дверью свою меланхолию и мило улыбался.
И вот, пока в задней половине виллы гремела музыка и танцы были в разгаре, на террасе уселись в плетеные кресла Юлиус Кейтель и полковник Шварц. Официант, знавший, что оба вечером пьют только вино, разбавленное водой, молча поставил на столик две новые рюмки. Когда он отошел на несколько шагов, хозяин дома обратился к гостю:
— Вы хотели поговорить со мной, полковник, с глазу на глаз — прошу, сейчас для этого прекрасная возможность. Слушаю вас.
Но гость не торопился. Он медленно вынул из кармана пачку сигарет, закурил и только после этого начал говорить, понизив голос:
— Не знаю, дружище, скажу ли я вам что-нибудь новое. По моим сведениям, есть люди, пытающиеся мутить воду в кругах западногерманских журналистов.
— Не понимаю вас, полковник.
— Постараюсь быть конкретней. Я узнал, что в среде журналистов раздаются голоса, усиливающие недовольство действиями нашего Центра. Они говорят, что мы используем иностранных корреспондентов для своих нечистоплотных целей и слишком часто бросаем их на произвол судьбы, отдавая в руки органов безопасности стран Востока.
— Я тоже кое-что об этом слышал. Эти разговорчики начались в связи с высылкой нескольких западногерманских корреспондентов из Чехословакии и арестом ряда западногерманских журналистов в Польше и Югославии.
— Правильно… И что вы, Кейтель, думаете на этот счет?
— Откровенно говоря, я об этом как-то не думал. Такие разговоры были, есть и, очевидно, будут. В том, что наша разведывательная служба использует журналистов в своих целях, я лично не вижу ничего плохого. А то, что некоторые из них попадают иногда впросак, вовсе не довод, чтобы прекратить эту практику.
— Я хотел бы вас заверить, что далеко не все журналисты работают на наш Центр.
— В этом вы меня, полковник, можете не убеждать. Я понимаю, что далеко не каждый годится для такой работы…
Последнюю фразу Юлиус Кейтель произнес с усмешкой, которая несколько озадачила офицера пуллахского Центра. В голосе его уже не было прежней доверительности и интимности.
— Кейтель, я говорю серьезно. Вы же сами отлично знаете, сколько людей едет от вас за границу и что только определенная часть из них имеет для нас значение.
— Разумеется… Именно поэтому я не хотел бы, полковник, этим заниматься.
— Тут я не могу с вами согласиться. Некоторые из этих людей грозят, что, если использование журналистов в нечистоплотных целях не прекратится, они опубликуют сведения о том, как их вербовали. Кроме того, они, кажется, собираются использовать и тех журналистов, которые были осуждены на Востоке.
— Это, конечно, было бы крайне неприятно…
— Крайне. И для нас обоих тоже. Потому что эти люди располагают некоторыми аргументами, которыми они могут оперировать и против вас.
— Не думаю, что они рискнули бы ими воспользоваться. Да и вряд ли им удастся найти издателя, который предоставил бы им свою газету или журнал для пропаганды таких взглядов.
— Никогда нельзя недооценивать противника, Кейтель. Не забывайте, что журналистов, отказавшихся иметь с нами дело, довольно много. Что, если они соберутся и побеседуют на тему, как их вербовали и что им при этом обещали?..
— Это означало бы скандал.