— Днем вы сказали нам, что приехали к нам в первый раз, но это ложь. Вы у нас были, причем были в особое время, весной шестьдесят девятого года. И не один, в тот раз вас было много. Я имею в виду подобных вам рыцарей плаща и кинжала. Вы прибыли тогда к нам на стажировку: учиться вести подрывную деятельность среди наших людей, сеять среди них страх и, разумеется, искать и организовывать воров, убийц и прочий уголовный сброд. Против социализма, конечно. Для этого вы получили точные инструкции и массу денег. И вообще вы думали, что деньгами можно сделать все. Вы не хотели понять, что купить вам удалось разве что одних подонков. Это, конечно, не ваша ошибка. Вы выполняли приказы своих работодателей. Но я не хочу здесь дискутировать с вами на эту тему или убеждать вас в чем-то, это бесполезно.
Он повернулся и сделал несколько шагов по кабинету.
— С убийцами не дискутируют, — заметил Дуда.
— Правильно… Сидите, — сделал Глушичка предупреждающий жест рукой, увидев, что Браун поднимается. — Вы убийца, причем на вашем счету не одна жертва, а несколько. Не переводить! — крикнул он неожиданно переводчику.
Он не думал, что у него получится так резко, и поэтому с улыбкой извинился перед капитаном.
— Не переводить, — повторил он еще раз, помолчав. — Дело в том, что этому господину, — он показал на Брауна, — никогда не требовался переводчик, это он только перед нами играл роль туриста с американским паспортом, хотя в первый раз ему удалось избежать наказания. Вы были осуждены «in contumatiam», — сказал он ему в лицо. — Знаете, что это означает? Заочно.
Он показал рукой на дверь. Дуда с готовностью ее открыл и пропустил в комнату Паскову и Панека.
— Посмотрите на всех, кто здесь сидит, — спокойно сказал он и отошел в сторону.
Он видел, как вошедшие переводили взгляды с одного человека на другого, пока не остановились на сидящем Брауне.
— Этого человека я знаю, — сказала Паскова. — Лет пять назад мы с ним вместе развлекались.
Панек кивнул головой в знак подтверждения и ждал, пока Паскова кончит.
— Это тот человек, который дал мне под залог золотые украшения. И больше не пришел. Я мог бы сейчас вернуть их ему… но вы их у меня конфисковали.
— Спасибо, вы можете идти, — сказал Глушичка.
С минуту было очень тихо, потом вновь заговорил Глушичка:
— Видите, у людей очень хорошая память, они помнят даже о таких вещах, о которых и вспоминать-то не хочется. У нас очень много улик против вас, Душан Варга! Понимаете меня? Это вы двенадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года убили Гелену Багарову в ее квартире! Очевидно, она отвергла ваше предложение эмигрировать, и вы побоялись того, что она может рассказать об этом нашим органам. В этот момент вы забыли о детстве, о дружбе, о любви. И задушили ее…
— Нет! Я не хотел… Я совсем не хотел…
Эти слова, произнесенные на родном языке, с трудом вырвались из его горла, и Варга, ставший Брауном, склонив голову на грудь, затрясся от бессильной злобы.
В кабинете воцарилась глубокая тишина. Потом Йонак жестом уставшего человека приказал увести его.
Они остались в кабинете втроем. Дуда отодвинул занавеску и посмотрел на мигающие уличные фонари и освещенные окна домов, в которых мелькали фигуры людей. Он вспомнил дом номер 17 на улице Швабки, где пять лет назад…
Йонак медленно складывал документы в портфель, Глушичка смотрел на него невидящими глазами. Потом вдруг тихо произнес:
— Это ведь ужасно, когда так ошибаешься в человеке, как Гелена Багарова… или делаешь такую глупую ошибку, как Тяпушик, которая привела его к эмиграции… и за которую он так дорого заплатил.
Был поздний вечер.
Из виллы «Розмари», утопающей в зелени на возвышенном берегу Штарнбергерского озера, струился свет десятков люстр, лампочек, лампионов, возвещая посвященным, что празднество, которое Розмари Кейтель ежегодно устраивает в честь прихода лета, началось. Непосвященные могли лишь констатировать, что наверху опять происходит что-то, не являющееся ни чем-то необычным, ни чем-то удивительным. Частенько именно здесь устраивали свои сборища отпрыски мюнхенского газетного магната Юлиуса Кейтеля и их приятели, в то время как их «предки» появлялись в «Розмари» не чаще, чем три-четыре раза в год. Июньский праздник в честь прихода лета стал уже традицией как в жизни Розмари Кейтель, так и в жизни виллы, носящей ее имя. Уже лет десять этот праздник отмечался с неизменной регулярностью и помпой.
Ганс Крюгер, фланирующий в просторном зале первого этажа от одной дискутирующей группки к другой, помнил почти все летние банкеты, состоявшиеся на вилле «Розмари». Его пригласили сюда как-то в конце пятидесятых годов, когда он еще значился в мюнхенском «Квике» репортером номер один, и с тех пор он появлялся здесь из года в год. Он и сам толком не знал, кому или чему обязан тем, что Розмари Кейтель продолжала его приглашать, хотя он уже давным-давно не являлся репортером номер один ни в «Квике», ни где-либо еще.