Смеркалось, и бабушка Никитюк не знала, куда себя деть. Она думала: «Кабы земля провалилась и впихнула меня туда. Может бы, под землёй меня не достали.»
И дочь Харитина тоже такое думала. Она брала мать за руку и вела куда-то к соседям. Никитюки имели свой дом, но должны были просить приюта у чужих людей. Соседи пускали их на чердак или в сарай. Где только не пряталась Харитина со своей матерью! Чаще всего она заводила её в соседскую ригу и, чтобы никто не видел, развязывала толстую вязку соломы. Мать обёртывалась соломой, и дочь завязывала её тугими жгутами.
Ночь. Тихо. Бабушка не могла заснуть. Она слышала какое-то время Харитины шаги. Дочь тоже подалась прятаться куда-то. Куда? Мать и не знала.
Сколько мыслей, да всё грустных, невесёлых, путалось за ночь. Они роями осаждали старую голову. Аж в ушах гудело. И бабушка просила, чтобы скорее приходила смерть. Но смерти не было. Были муки адские, которые наполняли до краёв сердце, были слёзы соленые, которые слепили глаза.
За сына Александра терпела бабушка. Как фашисты захватили село Суймы, Александра забрали, и никто не мог сказать, куда его упекли. Одно знали Никитюки: гитлеровцы не приезжали из городка Мизоча за Александром – суймовские жёлто-голубые связали его.
– Он в колхоз хотел писаться! – наговаривал на Никитюка сосед Филипп Морозюк.
И когда повели Александра, он тоже пошёл за стаей коршунов.
Не спала бабушка, а ей всё сын снился – высокий, статный такой. Женить уже думала его.
Пропевали петухи на селе, легчало старухе на душе: ещё один день надеялась прожить.
Рассветало. Харитина прибегала, развязывала мать от жгутов.
И лето, и осень перебывали Никитюки в страхе за свою жизнь.
Забелела зима, ещё тяжелее стало.
Правда, за ними уже давно не приходили. Но в своём доме мать с дочерью не спали.
На Новый год ни с того ни с сего к Никитюкам зашёл оуновец Филипп Морозюк.
Харитина оторопела.
– С Новым годом будьте здоровы! – покачивался с боку на бок Филипп. Он был пьян. – А не рады ли гостю? Водка есть?
– Нет, – ответила Харитина.
– Где хочешь, но достань, – повалился он на скамью, – не дадите – будет то, что и Александру.
Харитина должна была идти искать водку по соседям.
Морозюк пил стаканами.
Мать с дочерью стояли ближе к двери.
– Да вы меня не бойтесь, – опрокидывал стакан за стаканом сосед. – Хотите, я вам про Александра расскажу. Но чтобы не ревели! – покосился он из-под лохматых бровей. – Вот как повели мы его в лес... Ну, вы сами знаете. Что мне рассказывать? Стали на поляне, привязали к пеньку. Не припоминаю сейчас, кто за ноги держал.
– Сыночек мой родненький! – заголосила мать.
Морозюк топнул сапогом об пол.
И, будто виноватые, мать с дочерью вышли в сени поплакать, чтобы никто не слышал. Затаив немного боль, незаметно вернулись в горницу. Сосед допивал вторую бутылку водки.
– Положили мы Александрову голову на пенёк, – повёл дальше пьяный и снова налил себе, – дали команду, чтобы с топором готовиться.
– Ему отрубили голову? – упала на руки дочери мать.
– Не перебивай! – топнул снова сапогом сосед, – разве это наказание – отрубить голову! Мы строгали Александру голову топором, пока не посекли, как кочан капусты.
– Ой! – вскрикнула бессильно мать.
У Харитины ещё нашлась капелька сил, чтобы довести старушку в кладовку.
И оплакивать громко сына было запрещено.
А Морозюк продолжал допивать водку.
И ещё не одну ночь после этого Никитюки не ночевали в своем родном доме.
Судьба зло издевалась над Семёном Резниковым и явно не давала ему жить по-пански. Только он, сын обедневшего помещика где-то с Черниговщины, выбился в офицеры, как случилась революция. Куда только не бросало Резникова: был он и у Деникина, и у Скоропадского, и у Петлюры. Правда, ни на генерала, ни на гетмана, ни на атамана он не возлагал особых надежд. Широкий штык кайзеровского солдата в те опасные для помещиков и всяких богачей времена казался единственной крепкой опорой. Но и кайзеровские солдаты оказались не в состоянии защитить Резникова. Он бросил насиженное место и подался в объятия белого орла к господину Пилсудскому. Зоологическая, нечеловеческая ненависть ко всему, что называлось советским, владела этим проходимцем. Когда Петлюра заключил тайное соглашение с Пилсудским, снова воскресли мысли Резникова о собственном имении, больших полях, на которых бы другие гнули спины, чтобы вернулось счастье их, украинского, а не чужого помещика. Но опять ничего не получилось.