Убегая от народного гнева и расплаты, помещик-офицер оказался аж в Радзивиллове (ныне Красноармейск на Ровенщине). Пилсудчики быстро распознали в нём своего сообщника. К Резникову была проявлена особая симпатия и большое гостеприимство. С первых дней оккупации белополяками Западной Украины его назначили ответственным сотрудником городской управы в Радзивиллове. Это устраивало бывшего помещика, и он всячески выслуживался перед дефензивой, собирая сведения о недовольстве украинских трудящихся панско-польским правительством. Резникову на первых порах удавалось это делать очень ловко: ведь почти никто не знал, что он за птица. Тем временем и дети у него подросли. Не сказки он им рассказывал – воспоминаниями о плодородных черниговских полях, отобранных у него, националистической гнилью начинял детские неразумные головы. В конце концов в воображении Анатолия, сына Резникова, родной отец предстал «мучеником» и за него нужно было «отомстить».
Когда орды одичавших фашистов ворвались на советскую землю, Резниковы решили, что для них пришёл подходящий момент. Куцый автомат гитлеровцев, сеявший смерть на украинской земле, расшевелил, как и когда-то широкий штык кайзеровских солдат, их надежды.
Резников-отец ретиво угождал эсэсовским офицерам. Он строчил в гестапо в Радзивиллове доносы на советских активистов, требуя для них лютой казни.
Гитлеровцы скоро отблагодарили своего холуя: его назначили управляющим у помещика в Ивановке, недалеко от Радзивиллова. Резников не остался в долгу перед фашистами: он отправил в полицию двадцатилетнего сына Анатолия.
В полиции Резников-сын быстро нашёл себе приспешников в лице куркуля Дмитрия Крючка и тупоголового выродка, дезертира из Советской армии Николая Бондаренко.
Нацисты поручили полицаям охрану железнодорожной станции Радзивиллов.
На запад ежедневно мчались эшелоны, набитые юношами и девушками из Украины. Фашисты ходили облавами по сёлам Надднепрянщины, Подолья и Волыни, ловили молодёжь и гнали на запад: «третьему рейху» нужны были рабочие руки, живая сила, которая своим потом и кровью питала бы приходящую в упадок военную экономику Германии.
Эшелоны останавливались на станции. Резников со своими сообщниками неотступно следили за вагонами. Хотя двери вагонов были задвинуты, а узенькие окошечки забиты накрест досками, изгнанники не теряли надежды на спасение. Но достаточно было какому-то опрометчивому парню или девушке выглянуть из окошка, как Анатолий Резников стрелял.
Стоя возле эшелонов с пленниками, молодчики Крючок, Бондаренко и Резников проходили «курс» меткой стрельбы. Бывали случаи, когда после раздачи вонючей бурды, которая должна была сойти для изгнанников за еду, некоторым удавалось убегать. Крючок, тугодумный болван, ошалело гнался за беглецом. Он не любил стрелять, не любил видеть крови. Его мучила «болезнь» – привычка душить людей за горло.
Гитлеровцы не допытывались, кто из пленников убит; их удовлетворял ответ:
– Уничтожены при попытке к бегству.
На фронт летели эшелоны с боеприпасами, обмундированием. Не железнодорожники флажками показывали им путь – полицаи выстрелами прочищали дорогу на восток.
Пока Резников-сын служил в полиции, Резников-отец успел хорошо нажиться на должности управляющего имением. Что ни говори, а прошло два года его властвования. Вот только на фронте не тихо. И помещик сообразил, что сыну следует подыскать другую работу. Но напрасно беспокоился. Молодой Резников, Крючок и Бондаренко уже давно были связаны с ОУН, которой тщательно поставляли оружие.
Однажды трёх самых заядлых полицаев не стало. Они как в воду канули. Управитель фольварка Резников пустил слезу для людских глаз: мол, сын за «партизанскую деятельность» арестован.
Опыт «мокрой» работы, приобретённый Анатолием Резниковым в полиции, как никогда пригодился в банде. Именно такие люди, прошедшие палаческую выучку в гестапо, и нужны были Марцинкевичу. В банде ОУН палача Ясного именовали интеллигентом. Выходец из богачей, он окончил польскую гимназию, учился некоторое время на художника-иконописца в Остроге, но скоро сменил профессию богомаза на ремесло палача. Роль «следователя» и заместителя районного шефа СБ была ему куда больше по вкусу.
На чёрной совести этого душегуба лежало не одно убийство ни в чём не повинных людей. Обычному земледельцу достаточно было сказать одно едкое слово против ОУН, как его ждала смерть. Твари схватили как-то в селе Копанов двоюродных братьев Владимира и Ивана Чуев. Владимира обвинили в том, что он зло насмеялся над станичным, который говорил ему, чтобы готовился служить в УПА. Иван должен был засвидетельствовать, как именно его брат насмеялся. Сохранился безграмотный документ – протокол «признания», который собственноручно составил Марцинкевич-Ясный.
Из него видно, что Владимир Чуй с грубоватым юмором недвусмысленно выразил своё отношение к бандеровцам.
Это было 17 сентября, а через три дня «следователь» доложил, что братья Владимир Чуй и Иван Чуй повешены.