Найти комнату оказалось несложно. Акайо выбрал ряд одинаковых домиков у границы города и не ошибся — они оказались свободны, а хозяин, явно только что закончивший стройку, нелюбопытен. Для ночевки заплатили сразу за три, но собрались в одном, самом дальнем. Разобрали рюкзаки, обнаружили, что за время слишком долгой и торопливой дороги запас риса просыпался, смешавшись с другими вещами и набрав мусор. Тэкэра увела Аой за продуктами, Рюу, еще не пришедший в себя, лежал на тонком матрасе. Эндаалорскую машину спрятали под повязкой и одеждой: свет лампочки заглушить получилось, а вот то, что эта умная техника еще и пищала иногда, стало сюрпризом.
— Так мы никуда не дойдем, — вздохнула Таари. — И среди людей оставаться нельзя. Тем более здесь.
— Слишком много глаз и ушей, не занятых делом, — резко кивнул Джиро, кажется, впервые согласившись с ней.
— Купальни предков, — пожал плечами Иола. — Глупо было бы ожидать иного.
Название прозвучало неожиданно знакомо. Акайо попытался припомнить, перебрал пыльные свитки. Вынырнуло откуда-то из детства, кто-то из соседей отправлял сюда выращенные овощи. Значит...
— Сунамуро близко? Деревня на месте старого песчаного карьера?
Иола кивнул, задумался, сказал точно — четыре часа пути, может, чуть больше. Остальные смотрели с интересом, Таари спросила прямо:
— Твой дом?
Акайо кивнул с сомнением. Он там родился. Можно ли считать место, которое покинул так много весен назад, домом? Можно ли искать там укрытие?
— Расскажи, чего нам ждать, — попросила Таари. — Какой была твоя родная деревня? Кем были твои родители?
Пока он собирался с мыслями, вернулись Тэкэра с Аой, принесли не продукты, но готовую лапшу с рыбой, завернутую в широкие листья. Ужин дал отсрочку, так что когда все утолили первый голод, Акайо начал уверенно:
— Мой отец хотел, чтобы я стал воином. Я занимаюсь столько, сколько себя помню, сначала с бамбуковой палкой, потом с деревянным мечом, потом — с настоящим оружием. Когда в одиннадцать меня забрали в кадеты, я даже не знал, что остальные не тренируются с детства. Думал, у них просто получалось хуже, чем у меня, и помогал им учиться.
Помедлил, возвращая свои мысли, торопившиеся сбежать из детства в юность, в многочисленные заставы, дозоры, ловлю разбойничьих шаек и мирных гадалок.
Им не нужна была вся его жизнь. Нужно было только знать, есть ли смысл идти в Сунамуро.
— Деревня старая, но небольшая, отец — один из самых уважаемых людей. Он был молод, когда я был ребенком, но я помню, с ним всегда советовались. Он был строгим, но всегда решал разумом, а не традициями, — покачал головой, признаваясь: — Не знаю, что там сейчас. Я покинул дом тринадцать весен назад, и никогда не писал им. Отец потребовал этого перед тем, как меня забрали, и я следовал запрету.
— Как его звали? — вдруг спросила Таари. — Как звали твоего отца?
Акайо посмотрел, как она комкает листья, служившие им тарелками, ответил:
— Ичиро. Сугаваро Ичиро, вот так, — показал начертание в воздухе. Опустил руки на колени. Добавил: — Я не знаю, что сейчас с моими родителями и станет ли отец помогать. Скорее всего, нет. Но в Сунамуро есть монастырь. Там мы можем оставить Рюу и Аой, если они назовутся мужем и женой.
Аой улыбнулась.
— Это не будет ложью после того, что мы сделали.
— Вот и хорошо, — подытожила Тэкэра. — Значит, завтра утром идем в Сунамуро. Не спеша. Какое счастье!
Засмеялась, первым в ответ улыбнулся Кеншин. Встала Таари, сказала:
— Я сейчас все равно не засну.
Ухватила за край мешок, в который горстями сгребли смешавшийся с мусором рис, чашку. Поманила за собой Акайо.
— Идем.
Поволокла тяжелый груз наружу. Акайо подхватил его с другой стороны, помогая, но не понимая, что происходит. Таари молчала, он тоже. Вместе они развязали горловину, начали перебирать зерна. Те шуршали в чашках, отделяясь от сора, сыпались белым дождем.
— Ты знаешь, как пишется иероглиф императорской фамилии?
Акайо кивнул, удивленно посмотрел на Таари. Она не отрывалась от работы, только лицо казалось слишком жестким для такого умиротворяющего занятия.
— Знак "поле", — проговорил, все еще не понимая смысла вопроса. — Читается как "Хана".
Теперь кивнула она, откинула за спину еще несколько камушков. Помолчала, заставляя дожидаться объяснений. Наконец сказала медленно, не то неуверенная в своих словах, не то не знающая, должен ли он это знать:
— Твоя фамилия тоже пишется с этим иероглифом. Осока и поле. Ты разве не учил историю, Акайо?
— Учил, — отозвался, все еще не понимая. — Но какое отношение это имеет ко мне? Много имен и фамилий состоят из одних и тех же иероглифов.
Она вздохнула, посмотрела на него едва ли не с жалостью.
— Никто не имеет права на этот символ. У слова "поле" много вариантов написания, этот — только для императорской семьи. Что случается с полем, когда на нем вырастает осока?
— Что ты имеешь в виду?
— Просто ответь на вопрос.
— Им невозможно пользоваться, — раздраженно сказал Акайо. — Нельзя вырастить рис, пока не избавишься от сорняков. Но...
