— Ой, девоньки милые, — зазвенел Надин колокольчик, — заболталась я тут, мужа родного забыла. Пойду добегу до дому, а то граф-то небось с ума сходит, — и она выпорхнула из-за стола.
Я насторожился, вышел проводить Надю в прихожую и, когда она ушла, позвал Милу и сказал, что лучше смотаюсь от греха подальше, а то опять как бы чего не вышло.
— Да что ты, Ленчик! Граф совсем другой человек. Ты сейчас сам убедишься. Пошли скорей обратно.
— А почему «граф»?
— Это в шутку. Александр Николаевич Разумовский — прямой потомок знаменитых графов, а ныне он — директор нашего института… Пошли скорей, пошли.
Мы вернулись, но мне было не по себе. И в то же время очень хотелось взглянуть на почти настоящего графа да к тому же еще мужа веселой и жизнерадостной Нади. И все-таки мною овладела какая-то скованность, никому, может быть, кроме Милы, не заметная. И тогда она, зная, что нужно для того, чтобы привести меня в состояние бодрости, произнесла тост:
— За «Бригантину» и ее бессменного вождя — славного капитана Флинта!
Зазвенели бокалы, и мы дружно поддержали тост знаменитой песней. А потом для большей убедительности я решил проиллюстрировать свое флибустьерство. Я грозно сверкнул глазами и начал:
И начались стихи. Нашу «Бригантину» взяла на абордаж «муза дальних странствий» Николая Гумилева…
— «Мы стреляли в них, целясь между глаз», — подхватил в такт вошедший в комнату незнакомый мне мужчина.
— Ура-а-а! — закричал я от радости, что пришедший знает эти стихи. — Вы — граф Разумовский!
— А вы, позволю себе предположить, — опять в такт мне ответил вошедший, — и есть тот самый — неведомый и далекий школьный обожатель ныне здравствующей Людмилы Петровны. Имя вам — Ланской.
— Так точно, ваше сиятельство! Позволю себе заметить, что в данной конкретной ситуации я именуюсь Леней.
— Рекомендую вам впредь называть меня Сашей, — и, приняв барственную позу, «граф» протянул мне руку.
— Санечка, познакомься — это Таня, — представила Мила.
— Благодарю вас за внимание, но с Татьяной Александровной мы знакомы. По Зеленограду… — шаркнув ногой, ответил Саша, и его взгляд встретился в улыбке с лучистым взглядом Тани.
— Что!!! — в один голос воскликнули Мила и я.
— Когда исполнится? — подхватила Надя.
— Конечно же сегодня! — опять вместе ответили мы.
— Коробочка! Коробочка! Весь мир — спичечная коробочка! — никак не мог успокоиться я. — Мир тесен, как спичечный коробок…
Мы шли ночным Киевом и перебирали общих знакомых. И они — эти неожиданные общие друзья — бесчисленными нитями связывали нашу случайную встречу, отодвигая ее в прошлое — в такую близкую для меня и такую далекую для Тани Москву.
— А как ты попала сюда?
— По глупости и легкомыслию…
— Нет, серьезно?
— Все получилось проще простого: вышла замуж, — Таня взглянула на меня и улыбнулась, а я не нашелся что сказать и замолчал. Разговор коснулся того, что рано или поздно должно было открыться. Но опять все произошло как-то неожиданно и, как мне показалось, некстати.
— Поедем кататься по Киеву, — предложил я, чтобы сменить тему разговора.
— Давай лучше погуляем. Такая тихая ночь.
— Немного душно… Как бы не было дождя.
— А хорошо бы дождь! Хочется вымокнуть до нитки… Если бы ты знал, до чего осточертела мне вся эта рассудительность! Не могу я больше так! Я сбегу отсюда — хоть на край света.
С первой же нашей встречи я заметил в Тане какую-то встревоженность — особенно когда по лицу пробегала тень и туманились глаза. Сначала я подумал, что она смущена столь неожиданным и бурным развитием событий. Но теперь я почувствовал, что все здесь куда сложней. Это был душевный разлад, выстраданный и пережитый. Сегодняшняя наша теплая вечеринка в «московской колонии», видимо, всколыхнула в Тане множество самых разнородных чувств. И ей, наверное, не хотелось так вот вдруг остаться одной, ей нужно было выговорить накипевшее.
Некоторое время шли молча.
— Танечка, а кто твой муж?
— Архитектор.
— Вы учились вместе?
— Нет, мы случайно встретились в Вильнюсе на совещании. Потом он стал наведываться в Москву, а потом я согласилась и уехала в Киев. Потом ребенок и семейная идиллия… Два часа обязательных вечерних прогулок: впереди родители, за ними мы втроем. После прогулки — телевизор, изредка семейные выходы в кино. Театр — излишняя роскошь, нужно экономить деньги. И никуда ни шагу, за исключением редких визитов к родственникам. Летом — дача, и опять семейные прогулки по вечерам, и тот же быт — душный и мелочный, и тысячи отработанных годами привычек… А потом умер Вадим — двух с половиной лет… Нет, не могу, не могу я здесь больше!
— Танечка, а ты в самой Москве жила или в Зеленограде?
