Виктор перевернул страницу и поправил очки на носу.
– Отвечай! Почему она открылась? Я думал, это случится не раньше следующего лета.
– В високосный год появляется дополнительное окошко, – флегматично произнес Виктор.
– И ты не сказал мне?!
– А нужно было? Ты, кажется, не хотел, чтобы я вмешивался.
В голосе уборщика отчетливо сквозило торжество. Мстительный, себялюбивый, вечно всем недовольный старик. Винни сам сделал Виктора таким, смертельно его обидев, поэтому не мог требовать невозможного. Но это было уже слишком. Пусть их дружба и закончилась, Винни никогда не считал Виктора своим врагом.
– Ничего, что Тейт мог пострадать? А если бы какой-нибудь предмет возник прямо в том месте, где он стоял, и его разорвало бы на части?!
– Не говори ерунды. Тебе прекрасно известно, что это так не работает.
– Мы не можем ни в чем быть уверены на сто процентов!
– Вот и подумал бы об этом прежде, чем поселять кого попало в нашу лапшичную.
Нарочитое равнодушие Виктора резало, словно бритва. Лишь поэтому Винни продолжал упрямо настаивать на том, чего быть не могло.
– То есть ты готов подвергнуть опасности чужую жизнь, чтобы доказать мне, что я неправ?
– Вот только не делай вид, что печешься о своем уголовнике. Мы оба знаем, из-за чего ты на самом деле расстроен.
Винни так яростно грохнул кулаком по столу, что защитное стекло, под которым хранились счета и журнальные вырезки, едва не треснуло. Именно оттого, что Виктор знал настоящую причину, Винни и было так больно. У него защипало в глазах. Разъедаемый горечью, он склонился к уборщику, безмолвно требуя его внимания. Виктор медленно сложил газету и посмотрел на него, стараясь держать лицо, но маска равнодушия расползалась под испепеляющим взглядом Винни, как плавящийся свечной воск.
– Это было очень жестоко с твоей стороны, – сказал Винни.
Прозвучало без укора, как констатация факта. Но Виктора будто что-то напугало в его тоне, и его собственный голос надломился:
– Она бы все равно не пришла.
– Ты этого не знаешь. Ты вообще ни черта про нее не знаешь, почему вы все ведете себя так, будто знаете ее?!
Винни вдруг снова вспомнилось лицо Пайпер в окне второго этажа. Ее глаза – такие холодные несмотря на то, что в них отражалось пламя полыхающего костра. Впрочем, вряд ли Винни на самом деле видел их тогда. Воображение не скупилось на детали, дорисовывая и приукрашивая его воспоминания, которых было слишком мало. Которые были слишком туманными, но все равно мучительными, как заноза, которую уже не вытащить из сердца.
Когда Винни был ребенком, он оправдывал свою мать во всем. Не считал странным, что она могла забыть его на заправке и вернуться через несколько часов. Могла пропускать родительские собрания в школах, которые он менял так часто, что не успевал к ним привыкнуть. Он верил, что месяц одиночества и безвестности – справедливое наказание для того, кто сжигает плоды чужих усилий. Теперь, годы спустя, он на многое смотрел по-другому, но даже это новое восприятие действительности было пронизано угрызениями совести. Все чаще Винни казалось, что вселенная не отвечает на его вопросы, потому что знает правду. Знает, что, хоть Пайпер и умела временами быть близкой настолько, насколько она бывала далекой, Винни уже сомневался, должен ли он ей хоть что-то.
– Ты меня тоже бесишь, Виктор. И все равно я бы никогда так с тобой не поступил.
Виктор попытался что-то сказать в свое оправдание, но Винни больше не хотел его слушать. Его грудь сдавила невыразимая бестолковая жалость к самому себе, готовая превратиться во что-то безобразное. Прежде чем это произошло, Винни обогнул прилавок и скрылся в темноте за вельветовыми шторами, где его уже поджидали изголодавшиеся, сбежавшиеся на запах крови псы.
В коморке Винни не было часов, и время в ней текло неравномерно. Иногда оно вовсе переставало существовать, когда он, как сейчас, закрывал поплотнее дверь, включал светильники и, стащив с себя косуху, ложился на узкую кровать, с тем чтобы не вставать до тех пор, пока не стихнет в ушах срывающийся на скорбные завывания лай. «Как неприятно, что ты такой впечатлительный», – говорила Пайпер, когда Винни проваливался в эту мрачную пробоину в сознании и терял свою всепрощающую жизнерадостность, которую она так любила.
Пайпер раздражала слабость. Как чужая, так и собственная, в чем бы она ни выражалась: в горьком разочаровании, когда очередной переезд и упорные поиски не приближали ее к цели; в неспособности расквасить нос хаму, отпустившему в ее адрес пошлую шуточку; в необходимости молча выслушивать замечания управляющего отелем, недовольного тем, как она стелет простыни. Или в чувстве вины перед Винни, на которое тот намеренно давил. Потому что это был единственный способ заставить ее очнуться и обратить на него внимание. Откуда Винни было знать, что, пытаясь насильно привязать Пайпер к себе, он лишь отталкивал ее все дальше?