Она всегда сбегала от его истерик. Он в гневе стирал ногой символы, которые она долго чертила на земле ключом, и она уезжала на машине без него, так что ему приходилось возвращаться домой пешком, спрашивая дорогу у прохожих. Он заливал чернилами ее дневники, и она оставляла его на ночь одного в необжитой комнате, где по углам скреблись крысы, а оконные ставни дребезжали под ударами свистящего ветра. Он разводил костер из заговоренных трав на заднем дворе, и она пропадала так надолго, что любой другой уже давно перестал бы ее ждать.
Любой другой, но не Винни. Он не мог себе этого позволить, поскольку лишь его ожидание, которое Пайпер ощущала через расстояния, заставляло ее раз за разом передумывать и возвращаться. Возвращаться нагруженной сожалением и пакетами, доверху набитыми готовой смесью для выпечки. Пайпер пекла эти несчастные пироги и кексы, не зная, как еще показать Винни, что тоже нуждается в нем. Что ей тоже тяжело без его болтовни, оптимизма, неравнодушия и, главное, непоколебимой веры в нее. Хоть порой она и забывала об этом. Как объяснить Виктору, что, даже если пройдет еще десять лет, Винни все так же каждый вечер будет засыпать в надежде проснуться утром от грохота посуды на кухне? Что ему в равной степени не нужны ни чьи-либо разумные доводы, ни чье-либо неуместное сочувствие?
Раскосые глаза-прорези в маске черта на стене озаряли красным светом живую, обитаемую тьму, в которой кружили в поисках добычи и клацали зубами ненасытные псы. Винни понимал, что они не оставят его в покое, пока он не бросит им на растерзание последний ошметок надежды, но продолжал лежать тихо, не шевелясь. Грея надежду в ладони, как птенца, выпавшего из гнезда. Только она все равно исчезала. Вместе с фигурой Пайпер на снимке, ставшей почти бесцветной. Водоворот собственных мыслей затянул Винни так глубоко, что стук в дверь донесся будто из другого конца вселенной. Когда он повторился, громче, Винни вздрогнул и спрятал фотографию под подушку. Дверь приоткрылась, впуская в комнату полосу рассеянного света, и челюсти, вцепившиеся в сердце Винни, разжались. Суетясь и царапая когтями пол, свора потревоженных псов отступила в темноту. Зарычала из нее, сверкая скоплением белых невидящих глаз без зрачков.
– Эй, ты что, весь день тут проторчал? Солнце уже зашло.
По вкрадчивой интонации Винни понял, что Агнес обо всем доложили. Обхватив руками плечи, он отвернулся к стене, демонстрируя худую спину с острыми лопатками, выглядывающими из-под майки. Сейчас уже трудно было судить, в какой момент Агнес решила, что может заваливаться к нему в комнату, когда вздумается. Винни не раз пробовал поговорить с ней об этом, но, видимо, был недостаточно убедителен. Неудержимое желание Агнес заполнить собой все пустоты в его неполноценной жизни было неизмеримо сильнее его страха за свою независимость.
Оставив дверь открытой, Агнес подошла и опустилась на колени у изголовья кровати.
– Ты знаешь, сколько грязи на твоих ботинках? Хоть бы снял их, прежде чем ложиться.
– Как будто сама так не делаешь.
Агнес вздохнула:
– Слушай, я все понимаю, но, сам подумай, никакой трагедии ведь не случилось. Даже если предположить, что она все-таки нашла лапшичную и не застала тебя там, летом она придет туда снова.
Вот только неизвестно, доживет ли она. И потом, в отношениях Винни с Пайпер не она была движущей силой. Во многом привязанность Пайпер держалась на его готовности сделать все, чтобы ее заполучить. Но Винни промолчал, не желая произносить это вслух.
– Вставай, – Агнес толкнула его в спину кулаком. – Я взяла в видеопрокате диск с фильмом Гэвина.
– Я не в настроении.
– Оно и не появится, если ты продолжишь лежать тут в темноте и страдать.
– Отстань, а? И вообще, ты не офигела? Я не разрешал тебе заходить, свали отсюда.
– Если бы ты не хотел, чтобы я пришла тебя уговаривать, ты бы заперся изнутри. – Агнес положила ладонь на плечо Винни. – Я пообещала Гэвину. Он завтра зайдет в кафе и спросит.
– Не мои проблемы. Нечего раздавать обещания от моего имени.
Наверное, подспудно Винни действительно ждал, что Агнес придет его утешить. Хотя ее постоянное присутствие где-то поблизости бывало чертовски раздражающим, ему очень быстро начинало ее не хватать. Агнес была как тень. Пропадая, она будто уносила с собой и весь свет.
– Ну пожалуйста, – заканючила Агнес. – Тейт тоже хочет посмотреть.
– Еще лучше. Мне что, свечку держать?
– Ревнуешь?
– Наоборот. Боюсь, что ты его отошьешь. Не тупи и устрой себе романтический вечер, а мне дай поспать.
Агнес склонилась над ухом Винни и завлекающе прошептала:
– Я принесла сэндвичи. Ты же не ел весь день.
Винни посмотрел через плечо. Темнота съедала черты Агнес, но он все равно различил на ее лице ту особую улыбку, которой совершенно не мог противостоять – может быть, потому, что сам был ее причиной. Это была улыбка ребенка, уверенного в своей власти над взрослым. Откуда еще ей было взяться у такой девчонки, как Агнес, если не по его вине?
– Сэндвичи? Только не говори, что сама их сделала.
– А что в этом такого?