– Какой тут может быть нюанс? – Тейт цепко посмотрел на Винни. – У тебя настолько ужасные головные боли?
– Голова у меня частенько побаливает, это факт. Но Анжеликой я не пользуюсь, если ты об этом. И тебе запрещаю. Лучше вообще ее не трогай.
– Почему?
– Потому что это не то же самое, что выпить таблетку, Тейт. Анжелика не просто избавляет от боли, она принимает ее на себя. Только, пожалуйста, никому про это не рассказывай.
Винни взглянул на стеклянную дверь магазина, за которой виднелись прилавок и стоящий на нем аквариум. Он казался пустым – Анжелика пряталась за своей любимой корягой, достаточно большой, чтобы скрыть ее пузатое тело целиком. Прошло уже много времени с тех пор, как Винни забрал Анжелику к себе и обеспечил ей полный покой, но она все еще вела себя так, будто в любой момент кто-то мог посягнуть на ее безопасность.
– Я что-то не догоняю, – сказал Тейт. – На хрена ты ее спер, если не пользуешься?
Винни недоуменно посмотрел на него:
– В смысле? Она страдала.
Может быть, потому, что он произнес это слишком громко, повисшее после его слов молчание вышло пронзительным.
– Страдала? – У Тейта было такое лицо, будто он совершенно не понял, что Винни имеет в виду.
– Конечно.
– Ну и пусть, твое-то какое дело?
– С ней плохо обращались, – объяснил ему Винни, как ребенку. – Тот мужик постоянно ее мучил, да еще и хвастался этим.
– Ну и что?
– Она живая, Тейт!
Каждый раз, когда Тейт спрашивал о чем-то настолько очевидном, Винни подозревал, что он шутит. И каждый раз его подозрения рассыпались под обжигающим твердым взглядом, намекающим, что отвечать необязательно. Потому что Тейт способен все узнать, просто посмотрев человеку в глаза.
– Может, она не просто так стала особенной, – сказал Тейт, и это тоже была не шутка. – Может, в этом ее предназначение.
– Не думаю, что Анжелика согласилась бы с этим.
– Опять строишь из себя святошу? Ты иногда еще тот говнюк, почему бы просто не быть им до конца?
Тейт снова начинал злиться. В этом было что-то парадоксальное. Винни понимал, что Тейт намеренно нес разную жестокую чушь, в которую сам не верил, только чтобы спровоцировать его на спор. С самого начала Винни чувствовал это и был не против парировать выпады, но порой Тейт говорил нечто настолько абсурдное, что даже у него заканчивались аргументы.
– Я никогда не отрицал, что могу быть говнюком. Но это… Не знаю, Тейт. Так просто не поступают, – только и смог сказать Винни.
Тейт не отводил от него пронизывающего взгляда, застыв в той же позе. Бледный и недвижимый, он был похож на мраморную статую с пугающе живыми глазами.
– И не так поступают, Винни.
От того, как это прозвучало, по спине Винни пробежал холодок. А может быть, дело было во взгляде. Тейт смотрел на Винни так, будто тот был гораздо более удивительным, чем исчезающий в падении бумажный самолетик. Или работающий без батареек радиоприемник, настраивающийся на потустороннюю волну. Или призрак девушки в коме, разбивающийся мерцающим дождем о раскрытый зонт. Винни стало не по себе. Он искренне обрадовался, когда Тейт наконец отмер и отвернулся от него.
– А было бы неплохо иметь возможность в любой момент избавиться от боли. – Схватившись за перила пожарной лестницы, Тейт опасно перегнулся через них. – Вообще от любой, не только физической. Представь, как круто. Когда тебе плохо, просто выпиваешь таблетку, и все проходит.
– Не знаю, что в этом крутого. По-моему, хрень полная, – сказал Винни.
– Почему?
– Тебе честно ответить или по-занудски?
– Честно.
– Скучно жить, когда все всегда хорошо. Помню, как-то училка по теологии целый урок распиналась о том, как было бы замечательно после смерти попасть в рай. Никаких тревог, одно сплошное блаженство длиною в вечность. Я тогда подумал: «Ну на фиг этот рай. Свихнуться ж можно».
Губы Тейта тронула тень улыбки.
– А по-занудски?
– Боль делает человека способным к состраданию.
Тейт засмеялся – тихо, но, кажется, впервые без издевки. И даже злость его, не успев разгореться, куда-то незаметно исчезла. Он почему-то не торопился возвращаться в магазин, и Винни, стоя рядом с ним в одном халате, пижамных штанах и тапочках, тоже медлил, хотя нещадный ночной холод сковывал конечности и жалил щеки. Винни нравилось разговаривать на лестнице. А после захода солнца, когда слова воспринимались острее, в этом была какая-то особая магия.
– Ты реально надеешься, что твоя мать найдет лапшичную? – спросил Тейт.
Винни посмотрел на узкую черничную полосу неба, нависшего над Сквозным переулком, и проглотил подкативший к горлу ком.
– Ну раз она нашла ее в одном мире, то могла найти и в другом. У Пайпер нюх на аномалии. Не такой, как у меня, но все же. Знаешь, как про нее говорили? Что у нее четыре глаза – два на лице и два на затылке.
Тейт кивнул, не отпустив ни единой колкости, как на его месте уже сделали бы Агнес или Виктор. Винни подумал о том, насколько приятно иметь дело с беспристрастным слушателем. С кем-то, кто не пытается его присвоить или опекать.
– Десять лет прошло. Может, просто сдашься?