Тейт лишь сильнее нахмурился, не зная, что сказать. Когда женщина, просившая, чтобы он называл ее матерью, тянула к нему холеные руки, это означало лишь одно: у нее снова что-то болело. Голова после пьянки с подругами, сердце после очередной измены мужа или душа после разгромной статьи в прессе о ее картинах. Гленда – так ее звали на самом деле – страдала часто по множеству причин. И каждый раз в такие моменты она находила взглядом Тейта и ломким потухшим голосом говорила: «Милый, подойди, пожалуйста». У Тейта от этих слов все внутри замирало. Но все же он подходил к этой женщине, лежавшей без сил на шезлонге или на кушетке с прижатым ко лбу пакетом льда или сидевшей на кухне в обнимку с бутылкой красного вина.
«Ты же не против?» – спрашивала она, будто извиняясь. И Тейт не осмеливался ответить честно. Он просто позволял Гленде коснуться своей щеки и наблюдал, как на ее губах медленно появляется улыбка облегчения, а потом все его тело сводила судорога. Или он падал в обморок. Или его выворачивало наизнанку так, что он едва не захлебывался собственной рвотой. Бывало, Тейт часами харкал чужой болью на керамический пол в кухне, на дорогой паркет из красного дерева в гостиной или на ровно постриженный газон на заднем дворе дома. До ванной ему редко удавалось доползти, но нужно отдать Гленде должное: она никогда из-за этого не злилась. Просто звонила в колокольчик, и шустрые горничные убирали последствия ее жизненных неурядиц за считаные секунды.
Теперь, когда Тейт оглядывался на то время, ему казалось немыслимым, что несколько долгих лет он даже не пытался постоять за себя, хотя без труда делал это в приюте. Он будто считал себя обязанным как-то отплатить людям, подарившим ему так много: комнату в красивом доме с видом на бассейн, дорогие игрушки и младшего брата. А может быть, дело было не в этом. Может быть, он просто отчаянно хотел быть нужным кому-то и до последнего верил, что если разорвет себя в клочья ради тех, кто выбрал его среди сотни других детей, то однажды заслужит, чтобы к нему прикоснулись иначе – с искренней любовью, ничего у него не отнимая.
Конечно, это были глупые фантазии, и Тейт лишь испортил все своей безотказностью. Если вначале Гленда берегла его, чтобы он ненароком не умер, пока Бенджамин восстанавливается после очередной операции, то потом поняла, что Тейт выносливей, чем кажется. И ее муж тоже это понял. Очень скоро они перестали виновато смотреть на Тейта и спрашивать его разрешения. Их прикосновения становились все более частыми и само собой разумеющимися, их лица – все более отстраненными, пока наконец жалость в их сердцах не стала совсем ничтожной. Но хотя бы не умерла окончательно. Бенджамин, в отличие от них, в принципе не знал, что такое сострадание.
– Бедный мальчик, ты весь дрожишь.
Алма нежно погладила Тейта по щеке – так, будто хотела унять, а не умножить его боль. Он закрыл глаза, чувствуя на кончиках ее пальцев утешение. Ладонь Алмы была холодной, но в груди у Тейта отчего-то сделалось горячо, и он снова отступил на шаг, чтобы не обжечься.
– Мне пора, – сказал он хрипло.
– Пора? Разве ты не хочешь узнать, какой совет дали тебе карты?
Тейт огляделся. Все вокруг было окрашено в черно-серые тона, последние отголоски заката давно смыло с изломов черепичных крыш.
– Солнце уже зашло.
Алма скрипуче засмеялась, запрокинув голову, и растрепавшаяся седая коса юркой змейкой сползла ей за спину.
– Ничего страшного, – сказала торговка добродушно. – Еще не поздно.
Хитро посмотрев на Тейта, она пальцем поманила его к себе. Мгновение Тейт сомневался, но потом все же приблизился к Алме, и та, прикрыв рот ладонью, зашептала ему на ухо…
Тейт еще долго бродил в одиночестве по темным дворам, прокручивая в голове сказанные Алмой слова и худшие события своей никчемной жизни. Его мысли метались от приюта к Гленде, от Гленды к Бенджамину, от Бенджамина к необъяснимому провалу в памяти, после которого Тейта выкинуло в зазеркалье, наполненное успокоением, но не радостью. Потом они сосредоточились на Винни. На его безоглядной преданности далеко не идеальной, по его же словам, матери, которую Агнес, похоже, недолюбливала. Пока на город тихо опускалась ночь, Тейт думал о том, была ли эта преданность заслуженной, или, может быть, Винни просто был таким человеком – оптимистом, не замечающим в людях изъянов, пока не измажется в них целиком, и наивно пытающимся натянуть чужие кривые образы на свои прекрасные идеалы.
Впрочем, Винни и сам мог быть такой же кривой картинкой. Тейту было бы проще так думать, но он почему-то не мог избавиться от внутренней убежденности, ничем не подкрепленной, что Винни именно тот, кем кажется. Это не должно было значить ровным счетом ничего. Тейт прекрасно понимал, что и таких очень легко сломать об колено. Но в то же время ему совсем не хотелось быть тем, кто это сделает, и вместо того, чтобы преподать Винни небольшой жизненный урок, он как дурак шел с конвертом денег вовсе не в бильярдную, расплачиваться за свои поддельные документы.