Агнес вздохнула, грустно глядя на раскрытую ладонь. Ее самый первый альбом, посвященный роботу Пиколю, потерялся, когда она еще жила с отцом, и думать об этой пропаже до сих пор было больно. Не из-за наклеек, которые Агнес могла снова собрать, а из-за того, что в том альбоме были заключены ее первые моменты счастья, которого она больше не испытывала. Оставив робота Пиколя в своем напуганном прошлом, Агнес будто оставила вместе с ним осколок своей души. Ей казалось, что без этого осколка – самого светлого и неиспорченного – она уже никогда не станет цельной.
За окном просигналил велосипедный гудок, и сознание Агнес вернулось в сонное утро, где умиротворенно тикали настенные часы и щекотал кожу бьющий в окна солнечный свет. Положив жвачку в вазу на журнальном столике, Агнес воткнула в рожки несколько шпилек, сунула ноги в кеды, выключила телевизор и, уже на лету бросив в сумочку печенье для Люсиль, выскочила за дверь.
Спускаясь по лестнице, она прислушивалась к подъездной тишине и мельком поглядывала на стены, где пару раз в месяц появлялись новые надписи с ее именем. Не всегда это были признания в любви, но даже оскорбления Агнес читала с интересом, ничуть не обижаясь: саму себя она обзывала гораздо хуже. Сегодня новых посланий не было, поэтому Агнес ничто не задерживало, пока она не наткнулась на уже привычное препятствие на третьем этаже. Люсиль была на своем посту. Едва завидев Агнес, она подскочила на лапы, и весь подъезд содрогнулся от ее оглушительного лая, подхваченного эхом. Агнес сочувственно вздохнула. Она слишком хорошо понимала Люсиль, чтобы по-настоящему ее бояться.
– Ты опять не в духе? – спросила она дружелюбно.
Ответом ей послужил новый приступ лая. Встав под лестницей, Люсиль принялась злобно смотреть на Агнес из-под скатавшейся над глазами рыжей шерсти. Судя по исходившему от нее запаху, ночью она бродяжничала по помойкам – видимо, Ульрих снова забыл ее покормить. И вряд ли в ближайшее время помоет. Стараясь не делать резких движений, Агнес потянулась к сумочке, чтобы достать печенье, как вдруг дверь в квартиру № 302 щелкнула и отворилась. На порог вывалилась крупная медвежья фигура Ульриха Шлоссера в домашних штанах и заляпанной чем-то жирным футболке. За его спиной клубились клочья белого дыма. Характерный запах и шипение масла на сковороде подсказывали, что Ульрих жарил бекон, уже начавший отчаянно подгорать.
– Доброе утро, – прогнусавил он, отчего-то избегая смотреть Агнес в глаза.
– Доброе… – оторопело поздоровалась Агнес.
– К ноге!
Так сразу и не понять, с кем поздоровался, а кому дал команду. Сквозь плотно сжатые челюсти Люсиль просочился жалкий скулеж. Опустив морду в пол и поджав хвост, она принялась кружиться на одном месте, быстро перебирая лапами по плитке.
– К ноге, я сказал! – рыкнул Ульрих, обращаясь уже точно к Люсиль, и та, подбежав, послушно прилегла на коврик у его ног.
Агнес наблюдала за происходящим в немом изумлении. Всему дому, если не всему кварталу, были известны три непреложные истины. Первая – что Ульрих Шлоссер не встает раньше полудня, потому что не ложится раньше шести утра. Вторая – что он никогда не здоровается. И третья – что он не высунет носа из своей берлоги, даже если Люсиль с голодухи перегрызет кому-нибудь глотку.
В полном недоумении Агнес смотрела на соседа, который, сверля ее ненавидящим взглядом, почему-то придерживал Люсиль за ошейник. При этом он старательно отворачивал от Агнес покрытое красными пятнами лицо, но наливной фиолетовый синяк под его правым глазом не заметил бы разве что слепой.
– Чего вылупилась? Проходи!
– Ага, спасибо, – пролепетала Агнес и почти на цыпочках просеменила мимо.
Люсиль недобро прорычала ей вслед, сверкая черными глазами-бусинами. Спустившись на этаж ниже, Агнес услышала, как наверху снова глухо хлопнуло, и по подъезду привычным эхом разнесся вой брошенной собаки. Ульрих так ее и не впустил. Все же достав из сумочки печенье, Агнес положила его на край ступеньки – так, чтобы никто не раздавил прежде, чем Люсиль его найдет. Подняла голову, заглядывая в просвет между маршами лестницы, будто где-то там скрывалась тайна всех закрытых дверей этого мира. Но увидела лишь пустоту.
На площадке между первым и вторым этажом Агнес по стеночке прокралась к окну, выходящему на двор. Присев на корточки, заглянула в него так, чтобы ее невозможно было увидеть с улицы, – на случай, если снаружи поджидал Дилан. В последнее время он зачастил, и соседи уже начали его узнавать. Иногда они даже здоровались с ним и ободряюще кивали, а он тоскливо улыбался в ответ и разводил руками, как бы говоря: «Ну а что мне еще остается?» Когда Агнес видела это его праведное выражение лица, ей становилось тошно. С ней наедине Дилан не был таким паинькой.