Впоследствии Тейт сбегал еще много раз, но как бы осторожен он ни был, рано или поздно его находили. И наказывали так, чтобы он еще долго не мог не только бегать, но и стоять. Поняв, что вот-вот его попросту посадят на цепь, Тейт попытался смириться и вернуть себе расположение Бенджамина. Тот охотно пошел ему навстречу. Им обоим было удобно снова притвориться друзьями: так Бенджи смог уверовать в свое великодушие, а Тейт – обеспечить себе хотя бы видимость свободы. В последний год или два Тейт и Бенджамин проводили вместе больше времени, чем когда-либо. Пожалуй, им даже было весело, хоть это и было какое-то ненормальное, исступленное веселье, замешанное на гневе одного и жестокости другого.
Бывало, Бенджи замечал, что Тейта начинает разрывать изнутри. Тогда он заводил мотор своей спортивной тачки с красными полосами на капоте и, охваченный дурным возбуждением, отвозил Тейта в один из тех злачных кварталов, где проще всего было нарваться на неприятности. Бенджи любил пощекотать нервишки. В каком-то смысле это было его хобби. Ему нравилось, зайдя в первый попавшийся бар, опрокинуть в себя пару стопок текилы и тут же с ходу затушить сигарету о чью-нибудь куртку, запустить руку под юбку чужой девчонки или перевернуть столик на только что усевшегося за него верзилу. А потом выкрикнуть что-нибудь оскорбительное и дать деру. В большинстве случаев кто-то да пускался за ним в погоню, иногда сразу двое или трое. Об успехе предприятия Тейт узнавал по безудержному смеху Бенджамина, эхом разносившемуся по улицам. Вскоре он сам, показавшись из-за угла, вбегал в подворотню и, скользнув Тейту за спину, взбудораженно шептал ему на ухо: «Наслаждайся!»
Тейт и в самом деле наслаждался. Не меньше чем Бенджи, чьи глаза светились азартным блеском, пока Тейт, не помня себя, ломал носы и ребра, выбивал зубы, впечатывал в животы подошвы своих кроссовок, вырывал из глоток надрывные стоны и мольбы о пощаде. Они оба получали то, чего хотели. Бенджи – зрелище и острые ощущения. Тейт – возможность выплеснуть свою злость. Время от времени, конечно, им самим доставалось, но чаще всего ярость Тейта и его привычка к боли побеждали.
Растерзав добычу, Тейт испытывал облегчение и обретал покой. Но всегда на короткий срок. Очень скоро он вновь оказывался в непроходимом лабиринте чужой ненависти, чужой скорби, чужих страстей – в том одиноком, полном отчаяния месте, где его собственный голос был почти неслышен. Если бы Бенджи знал, как тяжело Тейту брести вслепую на этот голос, собирая себя по кускам, если бы знал, как важно ему не потерять себя окончательно, был бы он так беспечен в ту ночь? Смог бы так же опрометчиво приобнять Тейта за плечи и приказным тоном прошептать ему на ухо: «Фас, песик»? Глупо было задавать себе эти вопросы. Никаких «если бы» быть не могло: Бенджамин никогда не воспринимал Тейта как полноценного человека.
Он даже не понял, что произошло, когда с него слетели очки, а изо рта брызнула кровь. Просто не мог представить, что после всего Тейт был способен еще раз поднять на него руку. Тейта насмешило выражение легкого недоумения на его лице, которое он тут же стер вторым ударом. Снова и снова вколачивая кулак в бессознательную физиономию Бенджамина, Тейт не беспокоился о последствиях своего поступка. Он не беспокоился вообще ни о чем, поглощенный ощущением свободы воли и тем, как легко импульс, возникающий в его сознании, перетекает в никем не сдерживаемое действие. Простая ясная последовательность: мысль – удар – мысль – удар. Она настолько завладела Тейтом, что он не сумел вовремя остановиться. К тому моменту, как он опомнился, лицо Бенджи превратилось в кровавое месиво. Он еще дышал, но, даже если бы нет, Тейту было уже все равно. Поэтому он не позвал никого на помощь и не позвонил в скорую. А просто сорвался с места и побежал.
Первым чувством, охватившим Тейта после случившегося, был страх. Следом пришли уже хорошо знакомые боль, горечь и гнев. Тейт бесконечно от них устал, но, по крайней мере, это были его собственные чувства – только это имело значение. Чего Тейт не испытывал, даже зная, что сулит ему содеянное, так это сожаления. Пусть его убьют – или он убьет себя сам. Правда была в том, что он, конечно, никогда не был Бенджамину ни другом, ни братом. Ни, тем более, псом.
Тейт просидел на скамейке около получаса, пока его не прогнала выглянувшая из окна женщина с накрученными на бигуди волосами. Назвав Тейта «обдолбышем», она пригрозила вызвать полицию. У Тейта не было сил с ней препираться, поэтому он просто поднялся, стараясь держаться ровно, и, пройдя через двор, снова влился в людской поток на Грязной улице. Его сильно знобило. Пожалуй, он и правда выглядел так, будто был под кайфом.