– И близко не такие взаимные, как любят думать бритты. Я вам скажу, Хан, что единственное радует меня во всем этом дерьме. Мы разделались с этим чуутьей Дживанджи. Он считал себя умником, дав утечку фото этой своей Святой Супермаркетовой Тележки, но теперь именно он бежит домой, пряча яйца в пасти, чтоб их не оттяпали.
– Однако, госпожа премьер-министр, он не разгромлен. Я думаю, мы еще услышим о господине Дживанджи – в том случае, если начнется мирная конференция.
–
Шахин Бадур Хан наклоняет голову в знак смирения. Но он-то прекрасно знает, что в подобных вещах не существует четких правил, которыми можно было бы руководствоваться. До сих пор ему, его правительству и его народу везло.
Саджида Рана замечает неаккуратный шов на своих военных брюках и начинает нервно ерзать в кресле.
– Еще что-нибудь, что может меня касаться?
Шахин Бадур Хан включает палм, просматривает новостные каналы. Фантомные страницы появляются у него прямо перед глазами. Новости взрываются вокруг маленькими цветными бомбами.
– Си-эн-эн, Би-би-си и «Ньюс Интернэшнл» включили нас в экстренный выпуск новостей.
– Каков общий тон Великого Сатаны?
Шахин Бадур Хан пролистывает передовицы основных электронных СМИ от Бостона до Сан-Диего.
– От мягкого скептицизма до резкого отторжения. Консерваторы требуют, чтобы вначале мы вывели войска, а уж потом речь может идти о переговорах.
Саджида Рана слегка оттягивает нижнюю губу – жест, о котором, как и о ее фантастическом сквернословии, знают только ближайшие доверенные лица.
– Ну, по крайней мере они не шлют сюда морскую пехоту. Но ведь у нас же тут речь не о нефти, а всего лишь о воде. Стало быть, воюем мы не с Вашингтоном. Какие новости из Дели?
– По онлайн-каналам ничего.
Премьер-министр тянет за губу сильнее.
– Не нравится мне это. У них уже есть другие заголовки.
– Данные с наших спутников показывают, что силы Авадха все еще находятся на позициях.
Саджида Рана отпускает губу и выпрямляется на сиденье.
– Нахуй их! У нас великий день! Мы должны радоваться и торжествовать! Шахин, – называет его по имени, – между нами: Чаудхури. Что вы о нем думаете?
– Министр Чаудхури – очень способный депутат парламента от своего округа…
– Министр Чаудхури – хиджра. Шахин, у меня есть одна идея, которую я давно обдумываю. В будущем году в Дидаргандж проводятся внеочередные выборы. Ахуджа пытается хорохориться, но всем известно, что бедного ублюдка давно жрет опухоль. А место-то хорошее, надежное. Черт, они бы избрали даже самого Джеймса Маколея, стоило бы ему воскурить немного фимиама Ганеше.
– Должен вам напомнить, госпожа премьер-министр, что президент Маколей не мусульманин.
– Да ебать, Хан, вы сами-то не Бен Ладен. Кто вы – суфий или что-то типа того?
– Я происхожу из суфийской семьи, это верно.
– Ну так и я про то же. Послушайте, правда в том, что вы хорошо себя проявили в этом нашем деле, и мне нужно, чтобы ваши способности раскрылись еще сильнее. Вам, конечно, придется пройти период ученичества на задних скамьях парламента, но я совершенно точно буду двигать вас к получению министерского портфеля.
– Госпожа премьер-министр, я не знаю, что сказать.
– Можете начать со «спасибо», долбаный вы зажатый суфий. Все строго между нами, естественно.
– Естественно, госпожа премьер-министр.
Поклоны, смирение, соглашательство. Простой государственный служащий. Но сердце Шахин Бадур Хана готово выскочить из груди.
В Гарварде – вскоре после того как закончились первые экзамены и спало первоначальное, свойственное всем новичкам напряжение, а лето открылось перед ними, свободное и бескрайнее, – он позабыл и о добродетелях студента бизнес-школы, и о дисциплине мусульманина. Под многословные советы владельца винной лавки Шахин купил бутылку импортного односолодового виски из Спейсайда и среди пыльных полос солнечного света, проникавшего в окна его студенческой комнаты, выпил за свой успех. Между скрипом пробки в бутылочном горлышке и сухими позывами к рвоте в пурпурных сумерках был отчетливый период, в течение которого он ощущал себя погруженным в океан счастья, восторга, света, полной уверенности в собственной значимости, а весь мир казался беспредельным и совершенным. Шахин подошел к окну с бутылкой в руках и рычал от блаженства. Тяжелое похмелье и чувство глубочайшей духовной вины были справедливой платой за эту внезапную взрывную эпифанию.
И вот теперь, сидя в военном самолете рядом с премьер-министром, Хан вновь ощутил нечто подобное. Член кабинета министров. Он. Шахин пытается взглянуть на себя со стороны, представить совсем другое место – за столом в великолепном, залитом солнечным светом зале заседаний кабинета. Он видит себя стоящим под куполом Сабхи. Почетный член Дидарганджа. И это будет правильно. Он будет вознагражден по заслугам – и вовсе не за усердную и безупречную службу, а за свои способности. Он заслужил награду. Заслужил – и получит ее.
– Сколько времени мы уже работаем вместе? – спрашивает его Саджида Рана.
– Семь лет, – отвечает Шахин Бадур Хан.
