И еще три месяца и двадцать два дня, добавляет он про себя. Саджида Рана кивает и снова начинает теребить себя за губу.
– Шахин.
– Да, госпожа премьер-министр?
– У вас все в порядке?
– Боюсь, не совсем понимаю, что вы имеете в виду, госпожа премьер-министр.
– Просто в последнее время вы выглядите, ну, рассеянным. И до меня доходили слухи.
Шахин Бадур Хан чувствует, что у него останавливается сердце, замирает дыхание, мозг отказывается работать. Он покойник. Покойник. Нет. Не может быть. Она не стала бы предлагать ему все то, что только что предложила, чтобы отобрать снова из-за какой-то совершенной им незначительной глупости, мгновения легкого помешательства. Нет, не из-за помешательства, Шахин Бадур Хан. А из-за твоего истинного «Я». А думать, что ты можешь скрыть или отринуть его – вот это и есть настоящее безумие.
Хан облизывает губы. В словах, которые он сейчас произнесет, не должно быть никаких колебаний, его горло не должно пересохнуть, а голос дрогнуть.
– Правительство – рассадник слухов, госпожа премьер-министр.
– Я просто слышала, что вы очень рано ушли с какой-то вечеринки в пригороде.
– Я был уставшим, госпожа премьер-министр. В тот день… – Он еще не выбрался на безопасную территорию.
– Да-да, я помню, в тот день состоялся брифинг. Я слышала – и без сомнений это возмутительная клевета, – что между вами и бегам Билкис возникло некоторое… напряжение. Я знаю, что это охренеть как бестактно, Шахин, но ответьте мне, пожалуйста: у вас в семье все в порядке?
Что-то внутри Шахина кричит: скажи ей. Лучше пусть она узнает от тебя, чем от какого-нибудь партийного информатора или от – избави Бог! – Дживанджи. Расскажи ей, куда ты ходил, кого встречал, что чуть не сделал с ним… С «эно»… Расскажи. Откройся ей, матери страны и народа, пусть она уладит это, замнет это, заметет под ковер – ради того, что ты все эти годы делал, и так лояльно, для Саджиды Раны.
Но он не может. Враги Хана внутри самой партии и вне ее ненавидят Шахина уже только за то, что он мусульманин. А если теперь он предстанет перед ними как извращенец, как неверный муж, как любитель тех, кого они даже за людей-то не считают, его карьера будет закончена. Более того, подобного скандала не переживет и правительство Раны. Шахин Бадур Хан прежде всего государственный служащий. Его долг перед администрацией превыше всего.
– Могу я быть откровенен с вами, госпожа премьер-министр?
Саджида Рана наклоняется над узким проходом.
– Вы задаете мне этот вопрос уже второй раз за наш сегодняшний разговор.
– Моя жена… Билкис… в общем, в последнее время между нами наступило некоторое охлаждение. После того как мальчики поступили в университет, у нас практически не осталось других тем для бесед, кроме их успехов. Теперь у нее и у меня разная жизнь. У Билкис своя колонка в газете, женский форум. Но вы можете быть совершенно спокойны: наши отношения никак не повлияют на исполнение профессиональных обязанностей. Мы не допустим, чтобы из-за нас вы оказались в неловком положении.
– Что вы, никакой неловкости, – бормочет Саджида Рана, и тут пилот объявляет, что через десять минут они приземляются на военном аэродроме в Набха Спарасхаме, и Шахин Бадур Хан получает возможность бросить взгляд в иллюминатор на громадное коричневое пятно чудовищных трущоб вокруг Варанаси.
Он даже позволяет себе слабое подобие улыбки. Все в порядке. Ей ничего не известно. Он все превосходно провернул. Но теперь у него появились новые проблемы, которые необходимо как можно скорее решить.
А вон там, вдоль южного края горизонта… Неужели темная линия облаков?
Только когда умер его отец, Шахин Бадур Хан понял, до какой степени ненавидит дом у реки. И дело вовсе не в том, что хавели некрасив или производит гнетущее впечатление, совсем напротив. Но его просторные галереи, веранды и широкие белые залы с высокими потолками насквозь пропитаны историей бесчисленных поколений, ощущением долга перед семьей. Шахин Бадур Хан не мог подняться по ступенькам лестницы, пройти под большим бронзовым фонарем на веранде или войти в переднюю с двумя симметричными винтовыми лестницами – одной для мужчин и другой для женщин – без того, чтобы не вспомнить о том, как он еще мальчиком прятался за колонной, когда его деда Саида Райза Хана несли на кладбище, расположенное у старого охотничьего домика у болот. И как сам шел вслед за собственным отцом, совершавшим такое же короткое последнее путешествие сквозь двери из тика. Сам Шахин когда-нибудь тоже уйдет туда же. Его собственные сыновья и внуки понесут его. Через хавели прошло столько человеческих жизней – нет ни одного уголка, в котором можно было бы укрыться от воспоминаний о родственниках, друзьях и слугах. Любое слово, поступок, намерение зримы и прозрачны. Хан всегда тосковал по отдельному убежищу и помнит, что подобное удовольствие мог позволить себе лишь в Гарварде. Уединение, своеобразную «резервацию» в Новой Англии – «резервацию» в значении места, отдельного от всех и от всего.
