Он проходит через мезонин в женскую половину дома. И, как всегда, некоторое время медлит у дверей в зенану. В хавели Ханов пурда была упразднена еще при деде Шахина, но, находясь в женских помещениях, он всегда испытывал стыд. Вещи, окружавшие его здесь, стены, видевшие что-то иное, стиль жизни обитательниц были ему чужды. Дом, разделенный на два полушария, подобно мозгу.
– Билкис.
Его жена устроила кабинет на широком затененном балконе с видом на живописные холмы и спокойную реку. Здесь она пишет статьи, выступления для радио и очерки. Внизу, в садике, полном птиц, она принимает своих умных, но не имеющих гражданских прав подруг, там они пьют кофе, строят какие-то планы, которые могут строить умные бесправные женщины.
Мы живем в деформированном обществе, сказал тот государственный служащий, любитель музыки, когда на сцене появилась Мумтаз Хук.
– Билкис.
Шаги… Дверь открывается, появляется лицо служанки – Шахин Бадур Хан не помнит которой.
– Бегам нет, саиб.
Шахин Бадур Хан прислоняется к крепкому дверному косяку. В кои-то веки ему захотелось перекинуться с ней несколькими словами. У них мало времени для настоящего общения. Для слов. Для прикосновений. Но он устал. Устал от строгости. Устал от ужасающей истины, которая заключается в том, что, даже если бы он сел, подобно садху, на углу улицы и ничего не делал, цепочка событий, которую он запустил, разрасталась бы у него за спиной, и одно питало другое, словно громадная приливная волна. Теперь ему постоянно придется опережать ее хотя бы на несколько шагов, чтобы она не поглотила его. Он устал от маски, от притворства, от лжи. Рассказать жене. Она подскажет, как поступить.
– Ее никогда нет…
– Господин Хан?
– Забудьте.
Дверь медленно закрывается. Впервые за всю свою жизнь Шахин Бадур Хан не может найти дорогу в собственном доме. Он не узнает двери, стены, коридоры. Внезапно он оказывается в залитой ярким солнечным светом комнате, окна которой выходят на женский садик, в белой комнате с москитными сетками, завязанными в большие мягкие узлы. Здесь пахнет теплом и пылью, и Шахин приходит в себя. Запах – ключ памяти. Он вспомнил. Он знает эту комнату, он любил ее когда-то. Старая детская – комната, в которой он провел первые годы жизни, комната с окнами, выходящими на великую реку. Каждое утро Шахин просыпался здесь от возгласов браминов, обращенных к Гангу. В комнате чисто, светло и пусто. Наверное, Хан приказал убрать из нее всю мебель после того, как мальчики уехали в университет, хотя не помнит, чтобы отдавал подобное приказание. Айя Гуль умерла десять лет назад, но среди деревянных панелей, занавесей и штор еще сохранился аромат ее груди, острый запах ее одежды. И тут Шахин Бадур Хан с ужасом и удивлением вспоминает, что не заходил сюда уже несколько десятилетий. Он щурится от слишком яркого света.
И только потому, что впервые за долгие-долгие годы он чувствует, что за ним никто не следит, Шахин Бадур Хан осмеливается на это. Он вытягивает руки в стороны и начинает вращаться. Вначале очень медленно, пытаясь сохранить равновесие. Танец суфиев, с помощью которого дервиши соединялись с сознанием Бога. У него на языке возникает зикр, прославление имени Аллаха. Яркое воспоминание пронзает мозг Хана – его дед, вращающийся на одном месте под звуки
Выкрути меня из этого мира, Бог-внутри.
Мягкий коврик мнется под ногами Шахина. Концентрация достигает предела, все мысли сосредоточены на движении ног, на повороте рук: вниз – в благословляющем жесте, вверх – в жесте принятия благодати. Он вращается, уходя в глубины памяти.
В то безумное новоанглийское лето, когда повышенное давление на много дней установилось над пуританским Кембриджем, температура всё росла, а затем застряла на месте. Все распахнули настежь окна и двери, вышли на улицы, в парки и на лужайки или просто расселись у порогов домов, на балконах. Шахин Бадур Хан в тот год был второкурсником и забыл, что значит быть холодным и сдержанным. Он возвращался с друзьями с музыкального фестиваля в Бостоне. И тут из мягкой, бархатной, ароматной ночи появилось оно, и Шахин был мгновенно парализован, он застыл, словно Полярная звезда посреди небосклона, точно так же, как четверть века спустя в аэропорту Дхаки при виде неземной, совершенно чуждой, волшебной и абсолютно недостижимой красоты.
