В соседнем бунгало живет семейство госслужащего из Бангалора, занимающего весьма скромный пост. Но Шахин Бадур Хан видит, как его сын и дочка играют на аутригере вместе с местными, ныряют, плавают под водой, выныривают на поверхность, ловя ртом воздух, усеянные капельками морской воды, словно росой, и смеются, и смеются, и смеются, а потом всё сначала. Зерно опустошенности упало тогда в его душу и проросло во время долгого путешествия на поезде через всю Индию, превратившись в острую боль, в надежду, в желания, не имевшие названия, невыразимые в словах, но пахнувшие лосьоном для загара, вызывавшие зуд, подобно песку, что попал между пальцами, похожие на нагретый солнцем кокосовый коврик и звучащие голосами детей над морским прибоем.
Шахин Бадур Хан прекращает вращаться. Борется с сильными, поднимающимися изнутри рыданиями. Ему так хотелось этого, но его детство было иным, в нем не могло быть такой свободы. Он все отдал бы ради этой красоты, хотя бы один день.
Ноги. Снаружи. Босые ноги. Шахин Бадур Хан отбрасывает от себя суккуба.
– Кто здесь?
– Сэр? Все в порядке?..
– В абсолютном. Оставьте меня в покое, пожалуйста.
Все в порядке, в том самом порядке, какой бывает среди развалин. Шахин Бадур Хан поправляет костюм, вновь расстилает помятый дхури в том месте, где он только что вращался в священном танце и где его почтил своим посещением Аллах. Он был спущен в
Теперь он знает, как должен поступить с этим ньютом.
Остаток недели Тал заваливает себя работой, но даже раздумья над дизайном интерьера хавели, в который переедут Апарна Чаула и Аджай Надьядвала после своей виртуальной свадьбы, не могут усмирить проснувшихся демонов. Некто по имени Хан. Тал пытается выбросить из головы его образ, но тот рассеян по нейронам ньюта, словно огни Дивали. Это самый страшный страх: что там, внутри, всё распустится, биочипы и гормональные микропомпы растворятся и уйдут в кровоток. Тал опасается, что почки выведут из его организма всю его ньютность вместе с мочой.
К концу недели даже Нита начинает говорить, что Талу следует отдохнуть.
– Ладно, давай, вали отсюда, – велит их продюсер Девган.
И Тал валит в Патну. Никому, кроме ньюта, не придет в голову проводить уик-энд в этом громадном, жарком, бездушном промышленном городе. Но Талу нужно кое-кого там увидеть. Гуру ньютов.
Два часа спустя Тал уже у реки, смотрит поверх поляризованных контактных линз и мигает из-за ослепительного блеска воды. Он берет билеты до Патны на скоростное судно на подводных крыльях (ехать первым классом важнее, чем доехать, баба́). А еще через полчаса уютно устраивается на своем месте, закрывает глаза и маленькими мягкими кулачками отбивает такт первых аккордов микса ГУРУ ТРАНХ, а мимо проносятся далекие сухие берега с промышленными предприятиями на них. Тал не может сдержать удивления: в Ганге все еще хватает воды, чтобы эта штуковина
У загрязненных улиц Патны – новый лук. Темный и текучий. Как «ирокез», который лежит не по центру, с прядью, свешивающейся на лоб. И никаких тебе лыжных очков на этом самом лбу. С волосами Тал ничего не может поделать, но в «КлимБанни» на Амрит Марг есть всё, что нужно для приличного аутфита, и они готовы продать это. Верх там, низ здесь, там бельишко, а напоследок обувь. Кредитка получает очередной сильнейший удар, но уже через полчаса Тал выходит на улицы, облаченный в длинные полосы мягкого серого шелка. На ногах серебристо-черные ньютовские сапожки с пятисантиметровыми каблуками и обязательными кисточками с бусинками, что свисают со шнурков. Парни оборачиваются на ньюта, девушки смотрят с завистью, женщины в кофейнях наклоняются друг к дружке и что-то шепчут, прикрыв рты руками, полицейский на перекрестке едва не делает оборот в триста шестьдесят градусов, увидев, как Тал меняет цвет контактных линз, затемняя их от слишком яркого солнца; и это хорошо, так хорошо, так ошеломляюще неожиданно, и чудесно, и весело – снова быть на улицах Патны, под солнцем Патны, вдыхать смог Патны, пробираться мимо бесчисленных тел и лиц Патны под микс Патны в его наушниках. Все танцует под этот микс. Все так музыкально, любая случайная встреча может быть прелюдией к убийству, или адьюльтеру, или воровству, или воссоединению давно потерявших друг друга возлюбленных. Одежда ярче и красивее, чем где бы то ни было, и все товары вокруг как будто специально произведены для того, чтобы привлечь внимание Тала. Ньют молится божеству Авалокитешваре ньютов, чтоб позволил Талу стать первым, кто сумеет навеки забыть о Варанаси.
О Варанаси. О мужчине по имени Хан. И обо всем остальном.
