При входе в переулок, где расположен «Банановый клуб», Тал поднимает рукав и программирует себя на сладостное предвкушение. Белковые чипы начинают работать, как только открывается серая деревянная дверь. Появляется слепая женщина в малиновом сари и с птичьим лицом, голова слегка наклонена набок, в руках карликовые бананы. Такое впечатление, что она так и стояла, не двигаясь, со времени предыдущего визита Тала.
– С возвращением, с возвращением, очаровательное создание! Сюда, пожалуйста, угощайтесь.
Она предлагает ньюту свое лакомство. Нежные пальцы Тала ласково отводят в сторону руку с бананом.
– Нет, не сегодня. – Тал колеблется, ему неловко спрашивать. – А пришел ли…
Слепая женщина указывает на самую верхнюю галерею. Сегодня вечером тут пусто, хотя только начало месяца. Наверное, всему виной слухи о войне и о дожде. Внизу, в центральном дворике, какой-то ньют в широких развевающихся одеждах исполняет катхак с грацией, недоступной классическим танцовщикам. На втором уровне никого нет, за исключением двух пар, мирно беседующих на диванах. На третьем уровне кожаные кресла и низкие столики. Бронзовые настольные светильники излучают тусклое сияние, напоминающее мерцание светлячков в ночи. Чилаут. Сегодня там только один гость.
Хан сидит в кресле в самом конце галереи, руки его симметрично покоятся на подлокотниках. Талу подобная поза всегда казалась классикой вне времени. Очень по-английски. Их взгляды встречаются. Тал моргает поощрительно. Но этот Хан такой милый, он не знает языка намеков. Тал проводит рукой по деревянным перилам. Они сделаны из сандала, на ладони ньюта остается феромоновый след.
– О, это вы, – говорит Тал, устраиваясь в кресле напротив Хана.
Ньют ждет улыбки, любого приветствия, но мужчина начинает с чего-то похожего на нетерпеливое ворчание. На низком столике с толстыми ножками лежит белый конверт. Тал извлекает собственное письмо, аккуратно сложенное, и кладет его рядом с конвертом. Закидывает ногу на ногу.
– Ну, скажите мне по крайней мере, что я выгляжу потрясающе, – шутит Тал.
Человек напротив него вздрагивает. Все идет не по его сценарию. Он слегка подталкивает конверт к ньюту.
– Пожалуйста, возьмите.
Тал открывает конверт, смотрит внутрь и не может поверить своим глазам, смотрит снова и верит еще меньше. Внутри лежит пачка из сотни банкнот по тысяче рупий.
– Что это?
– Это вам.
– Мне? Но это…
– Я знаю, что это.
Тал кладет конверт на стол.
– Что ж, очень щедро, но мне хотелось бы узнать побольше, прежде чем я приму такой подарок. Ведь это до черта денег.
На лице человека напротив появляется гримаса.
– Мы больше не сможем видеться.
– Что? Из-за меня? Что я сделал?
– Ничего! – И затем более тихим и мягким голосом, полным сожаления и печали: – Ничего. Дело во мне, мне не следовало… Я не могу с вами видеться. Мне и сейчас не надо было приходить. – Он смеется, и смех его звучит болезненно. – Это место показалось мне самым безопасным… Берите деньги… они для вас. Пожалуйста, возьмите.
Тал чувствует, как от удивления у него приоткрывается рот. По его представлениям, так можно ощущать себя, когда твой мозг размазывается по стенкам черепа от удара крикетной битой. Сакральный участок кожи на затылке Тала дает владельцу знать, что на балконе третьего уровня кроме них появился кто-то новый, неизвестный.
– Вы откупаетесь от меня? Протягиваете мне пачку рупий и заявляете, что больше никогда не хотите меня видеть? Я знаю, что это значит. Это деньги «убирайся из Варанаси». Подонок. Ах ты подонок. Что, по-твоему, я стану делать? Шантажировать тебя? Расскажу о тебе твоей жене или любовнику? Побегу в газеты? Разболтаю извращенцам-ньютам, своим друзьям-любовникам, ведь мы же все спим друг с другом, это каждому известно? За кого ты себя почитаешь?
Лицо человека напротив искажает искреннее страдание, но Тала не остановить. Ньюта переполняет жаркая ярость. Он хватает деньги и наваливается на столик, чтобы швырнуть предательские бумажки в лицо Хану. Тот поднимает руки, отворачивается, но напрасно.
– И-и-и замри, Тал, – произносит чей-то голос.
Яркая вспышка. В конце длинного стола стоит Транх, расставив ноги и крепко обхватив пальцами правой руки миниатюрную камеру.
– Еще кадр, пожалуйста.
Вспышка. Хан пытается спрятать лицо за ладонями, оглядывается в поисках возможности для бегства, но за спиной Транха стоят мускулистые молодцы в пиджаках.
– Я скажу тебе, за кого, черт возьми, он себя почитает, чо чвит. Он – Шахин Бадур Хан, личный парламентский секретарь Саджиды Раны, вот кто. Мне очень жаль, что так получилось, лапонька моя, очень жаль, что пришлось тобой воспользоваться. Ничего личного, пожалуйста, поверь. Политика. Долбаная политика. Извини, Тал.
Транх убирает камеру, какое-то мгновение медлит, затем прижимает руку ко рту, словно пытаясь скрыть какой-то омерзительный и рвущийся наружу секрет.
– Тал, уезжай из Варанаси. Тебя подставляли с самого начала. Меня послали, чтобы найти тебя: ты был новенький, невинный, идеальный расходник. Беги!
Здоровенные мужики уводят ньюта вниз по лестнице – колибри, зажатого в стае ворон.
