Лалл не думал, что это сделает его в их глазах игроком: в лучшем случае – мальчиком на побегушках у враждебной силы, в худшем – шпионом. Он уже целых три часа просидел в комнате, а клавиши продолжали стучать, офицеры снимали показания, звучал разноголосый шум, а на улице причитали женщины. Но вот коренастый субалтерн [76] – с синим тилаком на языке из-за постоянного облизывания карандаша – вырвал какие-то квитанции, проштамповал страницы и протянул Лаллу стопку бумаг – розовых, синих и желтых, – а вместе с ними и его солидный черный паспорт.
– Ваше разрешение на проезд по стране, временное
удостоверение личности и билет, – сказал он, указывая карандашом на выданные бумаги. – Автобусы отправляются от храма Дурги. Номер вашего автобуса – 19. Позвольте мне от имени правительства Бхарата выразить сожаление по поводу тех неприятностей, которые вам пришлось испытать, и пожелать благополучного дальнейшего путешествия.
Субалтерн поманил карандашом женщину, стоявшую в очереди за Лаллом.
– А моя спутница, молодая женщина с тилаком Вишну?
– Все автобусы и все люди перед храмом. Доброго пути вам, сэр, – и младший офицер отпустил Томаса взмахом карандаша.
Деревенская улица освещена только светом автомобильных фар. Лалл проходит между рядами мертвых тел, лежащих парами, словно возлюбленные. Но к концу тропинки, ведущей к автобусу, у военных, видимо, закончились мешки для трупов, и мертвые лежат прямо на земле. Лалл старается не вдыхать запах обгоревших тел. Армейские медики уже заняты работой – снимают роговицы.
– Аж! – кричит он. С разных сторон видны вспышки фотокамер. Зажигаются осветительные приборы: группы корреспондентов выбирают удобный ракурс для съемок. За лесом из микрофонных штативов с машин со спутниковыми антеннами разгружают оборудование, которое напоминает внезапно распустившиеся маки. – Аж!
– Лалл! Лалл!
Бледная рука машет ему из окна автобуса. Свет падает на тилак. Томас пробирается сквозь толпу, повернувшись спиной к камерам с американским логотипом.
– Вас так долго не было, – говорит девушка, когда он наконец усаживается рядом с ней.
– Им хотелось убедиться, что я не являюсь агентом враждебного государства. А как вы? Я думал, что после той вашей демонстрации…
– О, меня сразу отпустили. Мне кажется, они испугались.
Автобус ехал остаток ночи и весь следующий день. Долгие бесконечные часы слились в сплошную пелену жары, скуки, деревень с яркими рекламами воды и нижнего белья и постоянным блеянием автомобильных сигналов. Но перед глазами Томаса Лалла снова и снова всплывала одна и та же картина: обгоревшие трупы на сельских улицах, Аж, стоящая на одном колене с протянутой рукой, и повинующиеся ей вражеские боевые роботы.
– Я должен задать вам вопрос.
– Я увидела богов и попросила их. Я так и сказала солдатам. Не думаю, что они мне поверили, но зато, похоже, стали меня бояться.
– У роботов тоже есть боги?
– Бог есть у всего, господин Лалл. Нужно просто его найти.
Во время очередной остановки Томас купил газету, чтобы убедиться, что его обрывки впечатлений – действительно воспоминания о чем-то реальном. Экстремисты из «Хиндутвы Бхарата» совершили нападение на железнодорожный экспресс авадхов в порыве ложно понятого патриотизма (так говорилось в передовице), а отважные джаваны аллахабадской дивизии отразили жестокий и ничем не оправданный ответный удар Авадха.
Каким бы либеральным ни был представитель западного мира, в Индии есть такая сторона, которая неизбежно его шокирует. Для Томаса Лалла шоком стал дремлющий в глубинах индийского менталитета сплав ярости и ненависти, который побуждает индийца прийти в дом соседа, с которым мирно жил бок-о-бок на протяжении десятилетий, проломить ему голову топором, сжечь его жену и детей в постелях, а затем, когда все закончено, вернуться к прежней спокойной жизни. Даже в гхатах среди паломников и владельцев прачечных, среди уличных лавочников, кормящихся за счет туристов, толпа – на расстоянии одного выкрика от тебя. Томас не может объяснить подобное методами своей философии.
– Было время, когда мне казалось, что я смогу работать с сундарбанами, – говорит Томас Лалл. – Это было после того, как я давал показания комиссии Гамильтона. Они имели основания подозревать меня. Одной из главных идей, лежавших в основе проекта «Альтерра», было создание альтернативной экосистемы, в которой разум имел шанс развиваться по собственному эволюционному пути. Не думаю, что я смог бы остаться в Штатах. Мне нравится думать, что я переносил бы преследование стойко и непреклонно, как Хомский при Буше, но я становлюсь совершеннейшей кисонькой, как только дело доходит до угрозы оружием. Однако тогда я боялся даже не оружия, не насилия. Меня пугало отсутствие интереса ко мне. Я буду писать, говорить, беседовать с людьми, но ни одна живая душа не обратит на меня ни малейшего внимания. Заперт в белой комнате. Кричишь в подушку. Это хуже смерти. И Хомский так кончил: раздавленным безразличием.
