Лалл мрачно умолкает, задумчиво покусывает нижнюю губу, всматриваясь в потоки дождя над великой рекой. Лиза Дурнау пытается просчитать все то невозможное, что он сейчас должен осмыслить. Через некоторое время Томас протягивает руку:
– Дай мне твою «Скрижаль». Я должен найти Аж. Если Вишну больше нет, значит, она отключена от сети. Вся ее жизнь – сплошная иллюзия, и теперь даже боги оставили ее. Что ей думать, что чувствовать?
Лиза извлекает «Скрижаль» из мякого, как тело, кожаного чехла и передает ее профессору. И вдруг компьютер играет глубокую, приятную мелодию. От удивления Лалл чуть не роняет его. Лиза подхватывает «Скрижаль», не позволив ей проследовать к упокоению в вечной мокше на дне Ганга. Она видит изображение и слышит голос: Дейли Суарез-Мартин.
– Что-то случилось со Скинией. Она выдала еще один сигнал.
На «Скрижали» появляется новая картинка. Мужчина, уроженец Бхарата. Это очевидно даже на размытом изображении, сделанном с помощью клеточных автоматов. Лиза Дурнау различает воротник куртки в стиле Джавахарлала Неру. Какое же у него невыразимо печальное лицо, думает Лиза.
– Полагаю, вам нужно как можно скорее найти вашего нового товарища, – говорит Дейли Суарез-Мартин. – Его зовут Нандха. Он – Коп Кришны.
Она выбегает из дома в серый свет. Дождь заливает Сциндия Басти. Земля в переулках, много раз перемешанная ступнями женщин, ходящих за водой, давно превратилась в зловонную грязь. Сточные канавы переполнены. На рассвете из своих жалких жилищ на улицы выходят мужчины, чтобы что-то купить или продать, может, наняться копать траншею под кабель, может, выпить чашку чаю, может, взглянуть, осталось ли еще что-то от города.
Они таращатся на девушку с тилаком Вишну, несущуюся мимо них так, словно сама Кали преследует ее по пятам.
Глаза в темноте. Дом, притулившийся у левой стойки громадной опоры.
– Мы бедные люди, у нас нет ничего из того, что тебе надо, пожалуйста, оставь нас в покое…
Затем звук чиркающей спички, вспышка огня в глухой тьме, фитилек маленькой свечки в глиняной плошке. Почка огня набухает, наполняя светом комнатенку с глиняным полом. И вдруг вопли ужаса.
Машины рычат на нее, металлические конструкции нависают страшной угрозой, время от времени исчезая в пелене дождя. Грохочущие голоса, тела, которые давят и кажутся величиной с громадные тучи на небе. Река движения и опасностей на спиртовом топливе. Она оказалась на улице, но не знает как. Ясные указания богов, столь четкие ночью, куда-то испарились с наступлением дня. Впервые она не чувствует разницы между божественным и человеческим. Она не знает, найдет ли дорогу назад в отель.
Помогите мне…
Небеса полнятся хаотическими муаровыми сочетаниями из богов – сливающихся, расплывающихся, перетекающих один в другого, сочетающихся в странных новых конфигурациях.
– Что ты делаешь в этом доме?
Она кричит, закрывает уши руками, как только голос снова начинает звучать у нее в голове. Женские лица в свете плошки: одно старое, другое помоложе и одно совсем юное. Вопль исходит от пожилой женщины, как будто что-то длинное и хрупкое рвется у нее внутри.
– Что ты здесь делаешь? Здесь тебе не место!
Рука, поднятая в мудре, защищающей от дурного глаза. Самые юные глаза расширились от страха и полны слез.
– Убирайся из нашего дома, тебе здесь места нет! Видите ее, видите? Видите, что они сделали? А, теперь она зло, джинн, демон! – Старуха раскачивается и, закрыв глаза, стонет. – Прочь от нас! Это не твой дом, ты нам не сестра!
Непредложенные утешения. Непроизнесенные ответы. Незаданные вопросы. И та старая женщина, та старуха, ее мать, закрывающая рукой глаза, словно Аж слепит ее, словно горит огнем, на который нельзя смотреть. Аж выбегает на улицу, под бесконечный муссонный дождь, и из груди ее, из самого сердца рвется долгий протяжный стон. Теперь она всё поняла.
Страх – он белого цвета, без поверхности и четкой структуры, на него нельзя положить руку, чтобы передвинуть, он словно гниль в самой основе твоего существа, и так хочется попросить, чтобы страх прошел мимо, как туча, но он никогда не пройдет.
Утрата – она вонзается в тебя и тянет. Это такая штука с крючками, которые погружаются во все уголки тела и души, даже в те, которые, казалось, никак не могут ее чувствовать, вроде ногтей и губ; крючки, привязанные к ветру и памяти, так что малейшее дуновение, самое слабое воспоминание тянет за тонкие привязанные к ним лески. У утраты красный цвет и запах сгоревших роз.
Покинутость, у которой вкус тошноты, всегда на грани рвоты, которая чувствуется как головокружение, как будто идешь по краю высокого каменного волнолома над морем, которое сверкает и плещется так далеко внизу, что ты даже не можешь точно сказать, где оно; но она коричневая, коричневая; покинутость – пустого, скучного коричневого цвета.
