Отчаяние – вселенское фоновое жужжание, серый шум, наполовину гудение дрона, наполовину шипение; удушающее, размазывающее, размазывающее всё до мягкого серого. Вселенский дождь. Вселенская тоска, в которой, куда бы ты ни протянул конечность, ты всюду коснешься только пустоты. Вселенское одиночество. Вот что такое отчаяние.
Желтый – это цвет неуверенности, болезненно-желтый, цвет желчи, цвет безумия, желтого, словно те цветы, что окружают тебя, раскрыв лепестки, и ты крутишься и вертишься, и всё не можешь понять, какой лучший, какой самый совершенный, у какого самый роскошный, густой аромат; желтый цвет подобен кислоте, разъедающей всё, что тебе, казалось, было известно, до тех пор, пока ты не оказываешься на гнилой скани из ржавчины, будучи одновременно и меньше самой маленькой крошки цветочной пыльцы, и куда больше огромных густонаселенных городов.
Шок – оцепенелое давление, которое грозит размазать твой мозг по черепу изнутри.
Предательство – прозрачно-голубое, такое холодное, холодное, холодное.
Непонимание подобно волоску на языке.
А гнев тяжел, словно молот, и одновременно настолько легок, что может лететь на собственных крыльях, и цвет у него, как у темной, самой темной ржавчины.
Вот что значит быть человеком.
– Почему вы мне не сказали?.. – кричит она богам, когда улица расступается вокруг нее, а капли дождя падают на обращенное вверх лицо.
И боги отвечают:
Шив не может понять, откуда взялся запах. Сладкий, мускусный, он напоминает о вещах, которые Шив толком не помнит, и исходит от дата-раджи Раманандачарьи. Он жирный ублюдок, но они ведь все такие. Жирный и трясущийся. Сейчас-то он совсем не выглядит таким крутым в своих роскошных одеяниях. Шива сильнее всего бесят старомодные усы в могольском стиле. Он с удовольствием их обрезал бы, но не может мешать Йогендре, который приставил кончик большого загнутого кинжала к паху Раманандачарьи. Одно легкое движение запястья – и бедренная артерия будет вскрыта. Шиву знакома процедура. Раджа истечет кровью за четыре минуты.
Они идут вверх по влажным булыжникам дороги, ведущей от павильона Гастингса к храму, прижавшись друг к другу, словно любовники или пьяницы.
– Сколько их у тебя здесь? – шипит Шив, подтолкнув Раманандачарью плечом. – Сколько женщин, а?
– Сорок, – отвечает Раманандачарья.
Шив слегка ударяет пленника тыльной стороной ладони. Он знает, что это таблетки сделали его таким нетерпеливым, более наглым, чем следует быть разумному человеку, но ему нравится это ощущение.
– Сорок женщин? И откуда же ты их взял, а?
Толчок локтем.
– Отовсюду. С Филиппин, из Таиланда, России, разных дешевых мест, вы понимаете…
И снова удар тыльной стороной ладони. Раманандачарья морщится. Они проходят мимо робота-охранника.
– А из Бхарата хорошие есть?
– Парочка из деревни… ай!
На сей раз Шив бьет сильнее, Раманандачарья потирает ушибленное ухо. Шив зажимает между пальцами складку роскошного шелка с золотыми нитями, чувствуя тонкое плетение, легкость и гладкость, как у кожи.
– Им это нравится, а? Все это могольское дерьмо? – Он толкает Раманандачарью обеими руками. Дата-раджа спотыкается. Йогендра вовремя отводит нож в сторону. – И что б тебе не оставаться индусом, а?
Раманандачарья пожимает плечами.
– Здесь же форт Моголов, – слабым голосом объясняет он, и Шив в очередной раз бьет.
– Моголов-хуелов! – Он пригибается почти вплотную к его уху. – Ну и как часто ты – это самое? Каждую ночь?
– В обед тоже…
Раманандачарья не договаривает начатую фразу, так как Шив наносит ему сильнейший удар по голове сбоку.
– Ебаный грязный чуутья!
Теперь Шив понимает, что это за запах. Сладкий, кислый, мускусный, темный аромат, исходящий от одежд и драгоценностей Раманандачарьи. Запах секса.
– Э, – произносит Йогендра.
Рой мелких роботов сошел со своей орбиты вокруг храма Лоди и мчится через двор по направлению к трио черной масленой стрелой. Пластиковые ножки мерно постукивают по булыжнику. Влажные карапаксы поблескивают черным. Раманандачарья что-то бормочет, вздыхает и поворачивает кольцо на левом мизинце. И рой расступается, как море в той древней христианской легенде, которыми добрые американские миссионеры забивают головы достойным девушкам, чтобы превратить их в нечто, чему никогда не удастся подыскать нормального мужа.
– Они бы за двадцать секунд обгрызли ваши ноги до костей, – говорит Раманандачарья.
– Завали, жирный.
Шив снова отвешивает ему увесистый подзатыльник, потому что роботы-скарабеи его напугали.
Раманандачарья делает один шаг, потом другой. Кольцо роботов смещается вместе с ним. Йогендра проводит кончиком ножа по паху Раманандачарьи.
