Он поднимает руку, чтобы остановить такси, редкое в здешних краях, где живут люди, располагающие собственным транспортом. Но безуспешно. Тут какой-то авторикша с громыханием проезжает мимо, тормозит у разрыва в разделительной полосе и подъезжает к тротуару. Шахин Бадур Хан спешит к нему, но рикша резко поворачивает и откатывает к противоположному тротуару. Шахин Бадур Хан замечает в тени пластикового навеса фигуру, укутанную в какую-то ткань.
Авторикша вновь пересекает разделительную линию и с грохотом подъезжает к Шахину Бадур Хану. Из повозки глядит лицо – элегантное, чуждое, хрупкое. Под скулами залегли тени. Свет поблескивает на безволосом, посыпанном слюдой черепе.
– Прошу вас, можем разделить поездку на двоих.
Шахин Бадур Хан отшатывается, как будто джинн произнес тайное имя его души.
– Не здесь, только не здесь, – шепчет он.
Ньют моргает – и это как медленный поцелуй. Рев мотора, маленький фатфат влетает в ночной поток машин. Свет уличных фонарей падает на серебряный медальон на шее у ньюта – трезубец Шивы.
– Нет, – молит Шахин Бадур Хан. – Нет.
Он человек, на котором лежит большая ответственность. Сыновья выросли и покинули дом, жена все эти годы была для него практически чужой. Но у него такое множество других обязанностей: проблемы войны и мира, засухи, целое государство, о котором надлежит заботиться! Тем не менее водителю Хан дает вовсе не свой домашний адрес. Они едут совсем в другое место, в особое место. Куда, как он надеялся, ему больше уже никогда не придется ездить. Жалкая надежда. То особое место находится в
– О, – тихо всхлипывает он. – О.
Тал бежит. Чей-то голос из такси зовет Тала. Ньют не оглядывается. И не останавливается. Тал бежит, шаль развевается за спиной размытым пятном темно-синего пейсли. Истошно сигналят автомобили, чьи-то лица изрыгают проклятия. Тал чувствует запах пота и видит блеск чужих зубов. Чудом выскакивает из-под колес маленького быстрого «форда». Отовсюду слышно «туц-туц-туц» музыки. Тал поворачивается, обходит оглушительно воющие сирены грузовиков, ловко проскальзывает между пикапом и автобусом, отправляющимся от остановки. Задерживается на мгновение на островке безопасности, чтобы оглянуться. Маленькое такси все еще пыхтит у тротуара. Рядом стоит фигура, залитая светом фар.
Тал ныряет в стальной поток машин.
Этим утром Тал пытается спрятаться от всех за работой, за сплошной скобой огромных темных пилотских очков, за спиной Бога похмелья, но все равно каждый считает своим долгом подойти и получить хотя бы небольшую толику бликов славы легенда-а-арных людей с легенда-а-арной вечеринки. Нита была просто зачарована. Даже вполне равнодушные на первый взгляд к подобным делам крутые ребята, то и дело мелькавшие у компьютера Тала, ухитрялись – конечно, не напрямую, – атаковать ньюта намеками и подозрениями. Сеть полнилась сообщениями о вечеринке – так же, как и новостные каналы. Даже выпуски новостей часа отправляли снимки с приема на палмы по всему Бхарату. И на одном из снимков было изображение двух ньютов, танцующих в центре зала под аплодисменты и задорные выкрики присутствующих.
И тут у Тала за глазными яблоками включился кинотеатр, и все снова ожило. Каждая. Крошечная. Подробность. Возня в такси, нечленораздельное бормотание и бранные слова в отеле в аэропорту. Утренний свет, серый и беспощадный, обещающий еще один день нестерпимой жары, и карточка на подушке.
– О, – шепчет Тал. – Нет.
Тал возвращается домой поздно – из-за торжеств по поводу приближающегося бракосочетания Апарны Чавлы и Аджая Надиадвала – с развившейся за день манией преследования. Скорчившись в фатфате, ньют чувствует давление карточки, лежащей в сумке, тяжелой и опасной, как пакет с радиоактивным веществом. Необходимо сейчас же избавиться от нее. Выбросить в окно. Пусть она как бы сама собой упадет на пол такси. Потерялась и забылась – вполне естественно. Но Тал не может так поступить. Тал страшно, страшно боится, что он влюбился, а у него нет соответствующего саундтрека для подобного состояния.
На лестнице снова много женщин, они то идут вверх по ступенькам, то спускаются, несут пластиковые ведерки с водой, болтают, но вдруг их голоса затихают – они замечают, что мимо протискивается Тал, бормоча путаные извинения. За спиной ньюта звучат приглушенный шепоток и хихиканье. Любой шорох, любой обрывок болтовни по радио ощущается брошенным в него метательным оружием. Не думай об этом. Через три месяца тебя здесь не будет. Тал вваливается в свою комнату, срывает с себя сделавшиеся отвратительными, пропахшие табачным дымом вечерние одежды и бросается в постель.
