Только это не она, понимает Лиза. Ядро делает с вашими радарами и рентгеновскими лучами то же, что сделало с моей именной биркой. Аннигилирует их. Но что же с ними происходит потом? И вдруг Лиза начинает ощущать легкую тошноту – тошноту, вызванную вовсе не непривычной силой тяжести, не последствиями клаустрофобии, не интеллектуальным страхом чуждого и неизвестного. В ней возникает то самое чувство, которое она очень хорошо помнит по случившемуся с ней в женском туалете на вокзале Виктория, – ощущение зарождения новой грандиозной идеи. Легкая дурнота, сопровождающая зачатие оригинальной мысли.
– Мне можно взглянуть поближе? – спрашивает Лиза.
Сэм Рейни перекатывается по ячейкам сети к техникам, собравшимся в шатком гнезде из старых корабельных кресел и ремней безопасности, устроенном вокруг видавших виды агрегатов. Фигура с женскими плечами и с именем «Даэн» на андрогинной груди передает Сэму усилитель изображения. Он цепляет прибор поверх шлема Лизы и показывает, как работать хитроумными контроллерами. Голова у Лизы идет кругом, как только она включает увеличение. Вокруг нет ничего, на чем можно было бы сфокусироваться. И тут внезапно сфера заполняет все поле зрения Лизы. Поверхность Скинии бурлит активностью.
Лиза вспоминает уроки в начальной школе, когда стекло с водой из пруда помещали под видеокамеру, и в водяной капельке вдруг обнаруживалось копошение микросуществ. Она вращает колесико до тех пор, пока нервное трепетание броуновского движения не переходит в нечто более упорядоченное. То, что вначале представлялось серебристым свечением, теперь напоминает газетный лист, на котором вместо букв – атомы черного и белого цвета, непрерывно переходящие друг в друга. Поверхность Скинии – это постоянное кипение самых разнообразных фрактальных форм, от медленных волновых до быстро исчезающих, разбивающихся друг о друга или сливающихся в более крупные – но и более недолговечные – образования, распадающиеся, словно след в пузырьковой камере, на экзотические и непредсказуемые обрывки.
Лиза вращает верньер, пока на графическом дисплее не отображается «х1000». Зернистое туманное изображение расширяется, превращаясь в ослепительное черно-белое мерцание, словно исторгающее по несколько сотен вспышек в секунду. Изображение крайне нечеткое, но Лиза уже знает, что именно нашла бы в основании всего этого, будь у нее возможность спуститься и посмотреть вблизи. Решетку из простых черных и белых квадратов, непрерывно переходящих друг в друга.
– Клеточные автоматы, – шепчет Лиза, висящая поверх фрактальных вихрей, загадочных узоров, волн и демонов, подобных тем, что Микеланджело изобразил в Сикстинской капелле.
Жизнь, какой ее представлял Томас Лалл.
Бо́льшую часть жизни Лиза Дурнау провела в мерцающем черно-белом мире клеточных автоматов. Ее дед Мак, характер и личность которого стали результатом сложного смешения шотландских и ирландских генов, первым пробудил в ней интерес к неисчерпаемым сложностям, таившимся в простом шашечном узоре. Стоит применить несколько простейших правил цветового преобразования на основе номеров соседних черных и белых клеток – и можно получить филигранные барочные узоры на обычной доске.
Онлайн Лиза открывала для себя целые бестиарии черно-белых форм, которые ползали, плавали, кишели, лазали по экрану монитора, самым зловещим образом мимикрируя под живых существ. А внизу, в своем кабинете, уставленном богословскими фолиантами, пастор Дэвид Дж. Дурнау писал проповеди, доказывавшие, что Земле всего каких-нибудь восемь тысяч лет и что Гранд-Каньон есть результат Потопа.
Уже в выпускном классе, когда одноклассницы бросили Лизу ради Аберкромби, Фитча [54] и скейтбордистов, она начала скрывать социальную неуклюжесть за сверкающими стенами трехмерных клеточных автоматов. Проект, представленный ею в конце года, связывавший хрупкие формы с компьютерного экрана с барочными стеклянными оболочками микроскопических диатомовых водорослей, потряс даже учителя математики. Благодаря этому проекту Лиза прошла на тот факультет университета, на который мечтала попасть. Лиза была нердом. Но умела быстро бегать.
Ко второму курсу она уже пробегала десять километров каждый день, пытаясь проникнуть под поверхностный блеск своего черно-белого виртуального мира и найти законы, лежащие в его основе. Простые программы, порождающие сложное поведение, – вот суть гипотезы Вольфрама-Фридкина. У Лизы не было ни малейших сомнений относительно того, что Вселенная пребывает в постоянном общении с собственной структурой, но ей хотелось знать, что именно представляет из себя этот контрапункт в ткани пространства-времени и энергии. Ей хотелось подслушать шепот Бога. Поиск привел ее из шашечной Искусственной жизни [55] в не менее фантастические пределы, населенные драконами: космологию, топологию, к М-теории и ее наследнице – теории М-звезды. В каждой руке Лиза держала по одной теоретической вселенной. Она сложила их вместе и наблюдала пламенную кривую дугового разряда.
Жизнь. Игра.
– У нас есть несколько теорий, – говорит Сэм Рейни.
