Они переместились на кровать, он — наверху; она легла на спину и запустила руку в его волосы. Когда его поцелуи стали более настойчивыми, она сжала левую руку в кулак. Волчий шрам на ладони, нанесенный самой себе много лет назад, внезапно стал грубым и незалеченным.
Голоса в большой каюте. Грейсан застыл по-кошачьи, его подбородок был в дюйме от ее груди.
— Это Герцил, — прошептала она. — Будь он проклят, будь он проклят. Почему он не может просто держаться подальше?
— И Болуту, — сказал он с разочарованием в голосе. — Таша, дорогая, мы можем быть осторожными...
— Нет! — прошептала она. — Я не могу, прости, если бы они меня услышали, я бы...
Фулбрич никак не мог вздохнуть. Он начал было снова говорить, но она мгновенно остановила его, крепко сжав запястье.
— Они не знают, что ты здесь, — прошептала она. — Просто останься со мной, Грейсан, останься прямо здесь и обними меня. И позже, когда они уснут...
Он посмотрел на нее. На мгновение ей показалось, что он перестал понимать слова. Затем по его телу пробежал вздох предвкушения, и он устроился рядом с ней.
В хлебной комнате Нипс колотил в дверь:
— Фиффенгурт! Ты что, с катушек слетел? Открой эту треклятую дверь!
— Невозможно, Ундрабаст, — раздался голос Фиффенгурта. Судя по звуку, он сидел спиной к прочной, покрытой жестью двери. Они уже слышали, как он говорил озадаченным морякам, чтобы те не лезли не в свое дело.
— Что, во имя Питфайра, мы наделали? — крикнул Нипс.
— Ничего. Просто успокойся, береги дыхание. И, кстати, о дыхании: вам лучше погасить фонари. Это герметичная комната.
Нипс повернулся спиной и начал пинать дверь, как мул:
— Почему-почему-почему-почему?
— Ой! Прекрати это! Крики не принесут тебе никакой пользы.
Пазел сидел в центре камеры, в муке и пыли. Вся комната — стены, пол, дверь, потолок — была обита жестью для защиты от мышей. Свет фонарей тускло отражался от стен.
Фиффенгурт легко их поймал: он велел убрать сложенные и пустые хлебницы, поскольку «это рыжее чудовище должно быть притаилось в одном из углов», а затем выскользнул, как только началась работа. Нипс взорвался, но Пазел не сказал ни слова. Все, что произошло с тех пор, как Таша вышла из грузового люка, было подозрительным. Но он ни на мгновение не мог поверить, что Фиффенгурт предаст их. Как и Таша, если уж на то пошло. Происходило что-то еще.
— Лжец! — выплюнул Нипс в дверь. — Ты все это выдумал, насчет Снираги!
— Конечно, — сказал Фиффенгурт. — А теперь просто сиди смирно, как Пазел — вот по-настоящему хороший парень. Ты же знаешь, я делаю это не для развлечения.
Нипс уже довел себя до белого каления:
— Ты сумасшедший! Выпусти нас! Пазел, почему ты, мурт тебя побери, ничего не делаешь?
— Я делаю, кое-что, — сказал Пазел. — Помолчи. Дай мне подумать.
— Фиффенгурт, ты слабоумная старая жирная свинья с белыми бакенбардами! — проревел Нипс. — Что ты сделал с Марилой?
— О, перестань, Ундрабаст, — сказал Фиффенгурт. — Откуда мне знать, куда пошла Марила? Полагаю, обратно в большую каюту. Ах, нет — подумать только! — вот она, во плоти.
— Здравствуйте, мистер Фиффенгурт. Привет, Нипс.
Марила говорила странно осторожным голосом, но Нипс не обратил внимания на ее тон.
— Как раз вовремя! — крикнул он. — Обойди эту старую свинью, Марила, и отодвинь засовы!
— Я не могу, Нипс.
— Тогда беги и скажи Герцилу, что Фиффенгурт — лживая, подлая, проданная-по-дешевке-на-сосиски-и-мясорубку жирная старая свинья.
— Нипс, — сказала Марила, — попробуй, хоть раз, быть как Пазел.
— Послушай свою леди, Ундрабаст, — сказал Фиффенгурт. — Сядь и расслабься.
Нипс бросился всем телом на дверь. Он отлетел, весь в синяках, и попятился для нового штурма. Пазел покачал головой. Никогда не было хорошей идеей сказать Нипсу расслабиться.
Таша, со своей стороны, уже спала. Она лежала, держа Фулбрича, ее длинные волосы разметались вокруг них, дыхание было глубоким и ровным. Фулбрич коснулся ее кончиками пальцев. Он, конечно, оставался совершенно бодрствующим. Сандор Отт убил бы его, если бы он заснул на работе.
Болуту, наконец, ушел, но Герцил остался во внешней каюте, читая; Фулбрич слышал скрип переворачиваемых страниц. Девушка была права, звук доносился; было бы безумием доставлять ей удовольствие до тех пор, пока толяссец не пойдет спать. Она спасла его от серьезной ошибки. Человеческой ошибки, как с презрением сказал бы его мастер.
Но его голод по этой девушке: это тоже по-человечески. Он не видел причин, почему бы ему не овладеть ею, когда этот мужчина уйдет. Он мог позволить это себе. Столько месяцев ожидания, действий, слов, притягивающих ее к нему, но никогда, казалось бы, не вызывающих у нее подозрений. Даже Отт согласился бы, что время выбрано правильно. И все же он сдержался, позволил ее собственному голоду расцвести, ее любопытству. Пусть она, по своей девичьей глупости, беспокоится о том, что он «от нее ускользнет». Да, это было очень хорошо сделано. Если она готова отдать свое тело, она отдаст все, что угодно. Полилекс, когда бы он ни пожелал его взять. Правду о Даре Паткендла, местонахождение Рамачни, секрет этих прекрасных часов.
