Как всегда в Германии, выставка проходила с размахом. В самом центре Берлина, посреди какой-то стройки, был сооружен стеклянный павильон умопомрачительных размеров. Выставочный зал занимал собой чуть ли не целый квартал. Внутри павильона были настоящие улицы, по которым бродили посетители. А мы — журналисты, телевизионщики, фотографы — днем обычно сидели в большом кафе павильона. По вечерам я гуляла по Берлину, фотографировала, а потом возвращалась к себе в гостиницу.
За два дня до окончания выставки мне позвонили из организационного комитета и сказали, что со мной хочет встретиться некто герр Штальц. Этому Штальцу понравились мои работы, и он хотел что-то со мной обсудить. Наверное, он представитель какого-нибудь издательства, подумала я. В тот же вечер он позвонил мне, и мы договорились о встрече в Тиргартен на следующий день.
Герр Штальц приехал на встречу на спортивном велосипеде, качество которого я, обожающая хорошие мотоциклы и велосипеды, оценила сразу. Он замахал мне рукой издали, хотя мы еще не были знакомы. Подъезжая к скамейке, на которой я сидела, он сделал лихой вираж, распугав прогуливающихся по аллее добропорядочных немецких матерей с детьми. Поставив велосипед за скамейкой, он без приглашения уселся рядом со мной. Выглядел герр Штальц совсем несерьезно, и мне это понравилось. Ему было лет тридцать, волосы какого-то невероятного оттенка… Красная куртка, серьги в ушах.
— Меня зовут Рудольф, Рудольф Штальц, — шутливо коверкая английские слова, представился он. — Мне очень понравились ваши работы.
— Спасибо, — сказала я. — Что же конкретно вас интересует?
— Фотографии. Только фотографии, — нарочито серьезно проговорил он, достал из рюкзака репродукции моих работ и стал перебирать их.
— Вот. — И он протянул мне одну из них.
Это был мой давний пейзаж в желто-красных тонах. Снимок действительно получился отличным: на переднем плане случайный прохожий денно и даже подозрительно смотрит в объектив, а осенние холмы за его спиной напоминают плавники какой-то доисторической рыбы.
— Где это снято? — спросил Рудольф. Я честно стала вспоминать, но вспомнить не могла, фотография действительно была давняя.
— Не помню, надо смотреть в архиве. А зачем вам это?
Рудольф свернул из фотографии трубочку и посмотрел через нее на меня.
— Видите ли, это затянувшаяся история, и притом довольно запутанная… Вряд ли вам будет интересно. Если не вдаваться в подробности, человек на фотографии — мой знакомый, которого я очень хочу найти, но никак не могу. Я подумал, что, может быть, вы его знаете и поможете мне. Извините, что побеспокоил вас. — Несовершенно внезапно откланявшись, он сел на велосипед и медленно поехал по аллее.
Я машинально вынула из сумки свой Canon[4] и поймала спину Штальца в видоискателе. И в тот момент, когда я нажимала кнопку, он обернулся. Мне показалось, что он испугался. Штальц остановился.
Возможно, он хотел что-то сказать мне, но тут же передумал. Через минуту я его уже не видела — он скрылся за поворотом аллеи.
Обычно я не проявляла пленку сама, а отсылала прямо в редакцию. Но тут я зашла в ближайший фотосалон и попросила отпечатать снимки. Я хотела понять, действительно ли Штальц испугался, или это мне только показалось.
Через час я уже сидела на скамейке в сквере и разглядывала фотографию. Пленка в моем Canon была на этот раз черно-белой, и, возможно, поэтому снимок вышел отличным, как будто специально срежиссированным: дорогой спортивный велосипед и резко контрастирующая с ним фигура, выражающая — теперь в этом можно было не сомневаться — испуг.
Больше Штальц на выставке не появился. А мне позвонили из парижского офиса редакции и сообщили о моей новой командировке. Я оставила отснятую пленку в Берлинском отделении «Нью-Йорк таймс» и поехала в Польшу. Снимать президентские выборы, да еще в «зоне»… В общем, после этой работы все так закружилось и понеслось, что я неожиданно для себя самой… вышла замуж.
— Ну, дорогая моя, это вполне в твоем духе! — вставила Мари. — Хотя, честно говоря, я совершенно не представляю себе твоего мужа. Наверное, он по характеру — твоя прямая противоположность.
Но ты — В халате, с бутылочкой детской смеси… Нет, это просто невозможно себе представить!
— Насчет мужа ты почти угадала. Он мягкий, тихий, домашний… Мы поженились через три недели после знакомства. Ну да Бог с ним, это не относится к рассказу.
— Подожди, Роберта, — попросила Мари, — из тебя прямо слова не вытянешь! Расскажи все-таки, кто он? Вы так и живете вместе?
— Кто он? Поляк. Полгода мы прожили в доме его родителей в Гданьске. Его мама учила меня мыть посуду… Вообще она относилась ко мне, как, к слабоумной, считая, что западная женщина не может отличить утюг от сковородки. Короче, через год я убежала в Париж. С сыном в животе.
— Так вы развелись?
— Нет. Мы и сейчас в прекрасных отношениях, правда, только в роли родителей.
