Чуть в стороне от зоопарка расположились еще три не виданных мной доселе сооружения – передвижной цирк-шапито, арена с мотоциклистами, которые ездили по стенам, и небольшой чешский луна-парк с четырьмя карусельками, тиром и палаткой кольцедрома. Карусельки были хоть и очень красивые, совсем не такие как у нас в парке, кататься мне на них совершенно не хотелось – детский сад, да и только. Зато в кольцедроме можно было выиграть замечательные, как говорили взрослые, «импортные» призы – от мягких игрушек до бутылочек с красивым шампунем и лаком для ногтей, надо было только ловко накинуть на шест пять тряпичных баранок. Аркашка Иванченко накинул четыре, но ему все равно подарили пушистого фиолетового филина, которого он тут же передарил мне.
Больше всех, конечно, нам нравились цирк и мотоциклисты. В нашем городе был большой цирк. Но его я, честно говоря, немножко боялась. Мне все время казалось, что я обязательно скачусь вниз, так стремительно уходили вверх кольца зрительных мест. А в этом, маленьком цирке все было рядом и не страшно. От теть из кордебалета вкусно пахло пудрой и потом, а когда они размахивали огромными метровыми пушистыми веерами, то только ленивый не протянул бы руку, чтобы получить по ней мягкий шлепок страусиным пером.
Собачки – лохматые серые пудели – бегали по бортику арены в шаге от нас и смешно водили резиновыми носами, вынюхивая угощение. Их дрессировщица, почти такая же старая, как моя бабушка, и почти такая же толстая, была одета в красивый атласный купальник голубого цвета, плащ с блестками, высокие сапоги на каблуках и чулки в сеточку. У нее были огромные, больше, чем у куклы, черные ресницы и волосы, которые переливались ярче самого распрекрасного снега под солнцем. Мне очень хотелось отвести в цирк бабушку, чтобы она тоже пошила себе такой восхитительный наряд, а не ходила вечно в одном и том же шерстяном костюме бутылочного цвета.
А на мотоциклистов я долго не могла попасть. Мама твердила, что у нее от шума будет болеть голова, без взрослых туда детей не пускали, а моя любимая Мирра, которую я как-то уговорила сходить со мной в ледяной городок, категорически мотоциклистам воспротивилась.
– Понимаешь, подружка, это личное. Был у меня однажды роман с таким вот циркачом. Поматросил он месяц, пока они тут гастролировали, да и бросил.
Честно говоря, я ничего не поняла. Если дядя был циркачом, причем тут матросы? А если он был матросом, то почему Мирра не любит мотоциклистов? Странные все-таки люди эти взрослые. Ни слова в простоте не скажут. А ты потом ломай голову!
Но к мотоциклистам я все-таки попала. Меня отвел на представление дядя Леня Жежер, тот самый капитан дальнего плавания, который служил вместе с папой и который, по словам бабули, грозился отрезать себе левую руку, чтобы только «Виталька встал из гроба». Слава богу, бабушка с мамой его от этой затеи отговорили, но я всегда с тревогой осматривала дядю Леню со всех сторон, проверяя, на месте ли его руки.
Вообще-то, когда он появлялся у нас дома, начинался настоящий переполох. Папин друг был большой как шкаф, но баба Аня считала, что «мальчик стал совсем худеньким», и принималась его усиленно кормить манной кашей, супами и плюшками. Если бы не я, дядя Леня совсем бы пропал! Он жалостливо смотрел на меня огромными печальными и хитрыми глазюками из-за тарелки и притворно стонал: «Ох, Иннуш, душно мне, душно! Душа моряка воли просит! Не отведешь меня погулять?» Я для порядка кряхтела, отнекивалась, словно старуха Рэкуненчиха, но потом быстро надевала теплые гамашики, кофты, шубку, шапку и валенки и притоптывала ногой: «Ну что ты возишься, как кисель? Сейчас весь свежий воздух кончится. Так и будешь сидеть тут над колбасой невыгулянный».
– Вот что, дочка, – сказал дядя Леня. – Ты ступай во двор. А мы тут сейчас с мамой твоей кое-какие дела порешаем, а потом пойдем гулять и покупать тебе подарки.
– Ух ты! Подарки? Мне? А какой сегодня праздник?
– Ну, не знаю. Наверняка какой-нибудь есть. День тракториста там, или бурильщика. А может и день взятия Бастилии! Мне мама сейчас напишет, чего тебе больше всего нужно.
Больше всего мне был нужен ранец. Настоящий, кожаный, такой как у всех взрослых ребят. Я бы тогда складывала туда все свои карандаши и альбомы, и бабушка не бранила бы меня за то, что развела в комнате бардак.
Я тихонько выскользнула за дверь. На лестнице сидел огромный рыжий кот Мурчик, которого боялась даже наша Линда. Этот Мурчик был не просто рыжий, а весь в белых и коричневых полосах, похожий на тигра. Даже выражение его усатой морды было не кошачье, а тигровое. Он почему-то всегда сидел на лестнице и хмуро на всех поглядывал. Вот и сейчас этот кот лежал на площадке между нашим и первым этажом, в теплом уголке под трубами центрального отопления. Он спал, а может, только притворялся, что спит. Я тихонько прошла мимо кота, и он даже не шевельнулся.
