— Но юридически, — напомнил я, — система власти не изменится. А в подобных делах главное — сохранить лицо. Честь и достоинство не будут не то что попраны, но даже задеты!..
Он вздохнул в последний раз.
— Хорошо. Я готов подписать соглашение от имени королевства. В конце концов, пока что его возглавляю я. А вы... от имени Великой Улагорнии?
Я изумился.
— А она каким боком к Сен-Мари?.. Нет, конечно. От имени Содружества Королевств! Демократичных, гуманных, исповедующих общечеловеческие ценности, данные нам Господом. Надеюсь, вы не против Господа?.. Ах да, я уже спрашивал... Но, наверное, что-то же заставило меня спросить? Вы в каких отношениях с церковью, ваша светлость?
Он буркнул:
— В общепринятых. Я не высовываюсь... ни в одну сторону. Если ваши армии уже высаживаются с кораблей, дайте им, пожалуйста, приказ оставаться на месте.
— Утром стулья, — сказал я, — вечером деньги. В смысле, сперва подпишем договор. Вы в самом деле уполномочены ставить подпись?
Он кивнул.
— Разумеется.
— И Совет не заявит, — поинтересовался я, — что таких полномочий вам не давал?
Он выпрямился, ответил гневно:
— Тогда я не буду возражать, если вы вторгнетесь и перевешаете членов этого Совета!
Я потер ладони.
— Отлично. Эй там, кликните сэра Альбрехта. Он, помимо того что заведует контрразведкой, еще и канцлер...
На этот раз сэра Альбрехта искать пришлось дольше, я усердно угощал герцога лучшим вином и под- кладывал изумительно приготовленное мясо животных, о которых он и не слышал.
Альбрехт вошел, поклонился, я сказал сразу:
— Дорогой канцлер, несите проект договора. Сэр Вирланд, я уверен, ничего здесь обсуждать и особо оговаривать не надо. Нет-нет, я вовсе не намекаю на огромную армию за моими плечами, что и так будет разочарована быстрым заключением мирного договора, совсем без войны и красивых подвигов... просто здесь только пункты, от которых я отступать не намерен. Кстати, моя подпись там уже стоит.
Он нахмурился, подписание такого договора слишком смахивает на капитуляцию, что на самом деле так и есть, но я даю возможность ему сохранить лицо, что в рыцарском мире важнее не только почестей и земель, но даже жизни.
Альбрехт с непроницаемым лицом наблюдал, как герцог ставит подпись, посыпает ее мелким золотистым песком, сам взял лист и помахал в воздухе, чтобы чернила быстрее высохли, а затем положил в ложку комочек красного сургуча, подержал над свечой, пока тот расплавился и начал шипеть по краям.
Мы с герцогом наблюдали, как он очень осторожно капнул дважды, захватывая края наших подписей, а мы, выждав чуть, вжали перстни в быстро застывающую красную массу, оставив четкие оттиски печатей.
Альбрехт с огромным удовольствием оглядел лист договора с четким расположением всего трех абзацев,красиво и каллиграфически точно расположенными подписями и бьющими в глаза красными печатями.
— Готово, — сказал он и добавил: — К вящей славе Господа!
— Да вы иезуит, — пробормотал я, — хотя об этом еще не догадываетесь... Герцог, поздравляю вас. Этот день будет поворотным моментом в истории Сен- Мари. Я вижу бесконечное процветание...
Мысль о Маркусе я подавил так быстро и жестоко, что герцог, надеюсь, не заметил моего секундного помрачения. Он задумчиво изучал наши подписи, придавленными красным, как пламя пожаров, сургучом, и, казалось, на его лицо падает зловещий багровый отсвет, а лицо такое, словно слышит лязг металла, конское ржание и крики насилуемых женщин Сен-Мари.
Когда Вирланд в сопровождении сэра Ховарда Ка- стельвана и сэра Глена Силендборга отбыл от шатра переговоров к своей свите, я с великим облегчением потер ладони с такой силой, что там едва не вспыхнуло пламя.
— Свершилось!.. Сен-Мари наш. Без войны.
Альбрехт и Норберт долго смотрели ему вслед.
— Их свои же не разорвут? — поинтересовался Норберт. — Они так рассчитывали на свое превосходство в силе.
— Какое превосходство, — ответил Альбрехт, — когда у нас, судя по словам Его Величества, нашего сюзерена, здесь тысяча армий. Им только стоит дунуть разом, все Сен-Мари сметет!
Норберт покачал головой.
— Его Величество... человек особенный. Я бы ни за что не мог бы врать так искренне и вдохновенно, глядя прямо в глаза, не моргая и не краснея. Это дар!.. Конечно, не Божий.
Альбрехт поинтересовался:
— Ваше Величество, вы меня каким-то иезуитом назвали. Это что?
— Иезуит? — переспросил я. — Один молодой рыцарь, которому в бою отрубили ногу, и потому он не мог даже скакать на коне, долго искал, чем заняться, пока не придумал особый рыцарский орден, члены которого не носили ряс и ничем не отличались от всех остальных, кроме того, что тайно следовали своему уставу, в котором были вот эти знаменитые слова: «К вящей славе Господа», «Все средства допустимы, если во имя великой Цели» и «Штиль хуже самой сильной бури». Они и назвались иезуитами.
— Гм, — сказал он, — про штиль особенно нравится.
— Правда? — спросил я. — Тогда вы очень молоды, граф.
— Надеюсь, — ответил он скромно. — А вам больше нравится «Все средства хороши...»?
